Следующим утром он просыпался, словно после радикального перепоя, и благотворным следствием принятого накануне транквилизатора было отстраненное отношение к пережитому эмоциональному срыву, беззвучно удалявшемуся прочь, будто просвистевшая над городом, но не причинившая вреда, ночная буря. Стакан апельсинового сока, сеанс аутотренинга и физические упражнения… и Палец вновь был in form, каким его и привыкли видеть подчиненные, пациенты и приезжавшие перенимать опыт иногородние коллеги. Но после – все начиналось заново.
Были у Палеца фотографии, которые он прятал. Не считал нужным показывать их самому себе. Три фотографии.
На одной – он и Рая. Еще не уроды. Еще с улыбками. В других телах. С другими душами. Родными. Ласковыми. Не извращенными проклятым злом, так несправедливо разбившим их необычные судьбы.
На другой – трое. Так они себя и называли. «Клуб троих». Лев предлагал название «Сила троих», Станислав – «Супер-тройка». Виктор сдерживался в своей сдержанной манере и называл их, сдержанно, сдержанным «Клуб». Все трое сходились на том, что в названии должно быть «три», которое было одновременно и словом, и числом. Разве что не глаголом. Палец стоял в центре. Лев – слева. Станислав – справа.
Лев был закрашен, исцарапан, зачеркнут, выжжен.
На третьей – студенческая группа Палеца. Первый коллектив, в котором слабый и зажатый паренек расцвел, где уважали его интеллект, где не было диких законов улицы, ранивших Виктора в школе. Там он не считал себя уродом. Да, бывали времена, когда Виктор не считал себя уродом.
Уродом.
Ха-ха! Уродом!
Надпись на стене рядом с дверью логова:
Урод вонючий, чмошник проклятый, доберусь до тебя!
Надпись зачеркнута, и рядом еще одна зачеркнутая надпись: «Гусь». Слева от неё еще одна зачеркнутая надпись «Пес». Эта надпись тоже зачеркнута, и рядом еще одна зачеркнутая надпись: «Гусь». Слева от неё еще одна зачеркнутая надпись «Пес». И так раз восемь.
.
.
.
Были и такие времена. Первые времена, в которых Палец начал жить. Уроды, знаете ли, тоже хотят жить. Несмотря ни на что. Физические ли увечья отбросили их в разряд страшилищ, умственные ли – не важно. Главное что моральные увечья редко попадают под определения уродства. Моральных уродов гораздо чаще оправдывают, чем физических. Потому что на моральных сложнее надавить. Себе дороже.
Уроды, знаете ли, тоже умеют любить. И любовь уродская с любовью урода ну никак не связаны. Это не одно и то же, пусть и похоже. Это как красное и черное на барабане в казино. Выпадает только лишь что-то одно. Потому что человек, способный любить, уже не урод. А если не способный – то при чем тут увечья? Он и без них урод.
На третьей фотографии тоже был Лев. Закрашен, исцарапан, зачеркнут, выжжен.
Больше больших фотографий не было.
Да, семьи – тоже. Любой из нас скажет, что семья обязательно должна быть в списке самых главных фотографий. Поройтесь в залежах своих фото – обязательно семейных будет много, они будут в центре, в рамках, пересмотренные неоднократно.
Но не у Палеца. Конечно, мамаша и папаша делали фотографии. Но, ни одну из них Виктор не сохранил.
.
.
.
Над дверью в Логово зажглась лампочка. Это сопровождалось пронзительным ревом через трубу старого саксофона – такой у Виктора был звонок. Требовался громкий сигнал, что бы было слышно по всему Логову. Палец поморщился и покатился к двери, бросив взгляд на спящую Раису. Там было без перемен.