– Кто она? И как умерла?
– Погибла. Клянусь, ни при чем. Из наших. Ну, не несем мы в морг. – Сказал С-Ж. Он снова обернулся. – Слушайте. А кто-то есть еще в Логове? Ну, помимо этой вашей Раисы?
– Никого.
– Я ощущаю чье-то присутствие.
– Вы злоупотребляете каплями.
С-Ж встрепенулся от возмущения. Самое обидное в том, что и сказать-то ему было нечего. Он действительно злоупотреблял каплями. На языке вертелось возражение, что это, мол, все ради Палеца делается, что если бы не капли, то и никто бы ему еду не носил, что, мол, это ведь все ради него… И тела тоже для него… а денег то у Виктора нет!! Так это пусть радуются, что им, бездомным, его капли понравились!!
– И ничего я не злоупотребляю, – обиделся С-Ж.
– Я ничего не чувствую, из присутствия! – передразнил С-Ж Виктор. – Давай еду и проваливай. Дружка с собой забирай.
– Берете труп?
– Да.
С-Ж заплясал на месте от радости. Он шатался из стороны в сторону с приоткрытым ртом. Забылось все – и невидимое присутствие, так пугающее, и разбитое лицо Фонзайделя, и то, что он эту девушку, что лежала на операционном столе и вот-вот начала б гнить – клеил полгода, пока она не умерла от тифа. Скоро будет капля.
Скоро будет капля.
СКОРО БУДЕТ КАПЛЯ.
У Виктора была другая радость. Он на один, может, на два, а может, даже на большее количество органов был ближе к своей цели.
Все как-то стало легче, невесомее, Фозайдель с Сладкостелящевым– Жесткоспадским растворились где-то, оставив им с Раей новый рюкзак с продуктами, и, самое главное, новое тело.
Может ли человек, не выходящий на улицу десятилетиями и ненавидящий людей и физический труд жить припеваючи? Может. Главное, правильно держать другие тела за их желания. Это была своеобразная месть.
«Табунок на прогулке»
Это сцена 5.
В ролях:
Мусечка.
Юноночка.
Барбарочка.
Маньяки.
Читать голосом хитрым и громким!
Каблуки стучали по асфальту, словно кованые копыта молодой лошади, несущей в седле гвардейского офицера. Намечалась история о том, как трех трансвеститов изнасилуют, обокрадут, побьют в грязном провинциальном городе. История могла получиться короткой, грубой, резкой и циничной. Ночью в Старой Башне полно отморозков. Они из тех, кто не побрезгует забрать жизнь ради горстки звенящего мусора с печатью банка. Из тех, кто используют покров ночи и темные ткани, чтобы скрыть свои манеры и лица.
А вот ни Барбара Рис, ни Муся Бурлескман, ни Юнона Авось нисколько не скрывали лиц (уже все трое шли с висящими на ушах марлевыми повязками, не стесняясь смога), манер (точнее – их отсутствия), и даже некоторых частей тела. Они смеялись, терроризировали автомат с газировкой, который изрыгал струю воды от удивления, что им пользуются ночью, пили ту газировку, рыгали на всю улицу, смеялись снова. Они, все трое, бегали за кошками, пытаясь поймать; за голубями, срывая вверх целые стаи, спотыкались, падали, смеялись.
Не по-мужски, но и не по-женски – по-своему, от души, как получалось – какая разница как смеёшься, главное, чтобы было весело и, к тому же – сейчас глубокая ночь. А это значит – кто бы ни кричал на тебя из окна, и какие бы помои он на тебя не выливал – ты всегда можешь убежать, и каблуки тут не помеха.
Трио шло по улицам Старой Башни, иногда ловило краем глаза бегущих в переулках крыс и тех, кто был с душою крысы. Иногда все трое, согретые изнутри абсентом, пускались в бег, с хохотом, от которого в окнах мелькали движения любопытных глаз и мерцания занавесок. Город не спал там, где не спали трое из балаган-театра «Персона».
Название говорящее, вы уже знаете. Табунок из балагана поднимал сонное царство, будоражил, возмущал и скрывался, чередуя свои появления – то кругами под фонарями, то непонятными фигурами из темноты и полутени.
Они стирали надпись «гусь» на стене, и писали «пес».
А надписи «пес» зачеркивали, и писали «гусь».
Что это означает – чуть позже…
Они мочились на огромные граффити человеческой почки в разрезе. На огромного арлекина на другой стене. На большую надпись «#оголтелый #балаган #цветным кружением показывает #нереальность происходящего».