Они прыгали на выброшенном красном диване с желтыми поролоновыми дырками, окончательно его ломая, били зеркала в позолоченной раме, приставленные на помойке к обшарпанному комоду без ручек, разбивали кинескоп перевернутого телевизора на ножках, играли с пустым круглым аквариумом от золотой рыбки.
.
.
.
Разумеется, на них хотели напасть. И не один раз.
Табунок топотал себе дальше. Зеленое зелье гнало их в шею и в гриву – они предавались этому гонению, выражая признательность и покорность абсенту, но абсент, как и любой мужчина, не смог устоять перед всеми троими.
Хитрость тут была такая: чем больше он, наш зеленый красавец, «завладевал» троицей, чем больше потирал руки в ожидании взятия над ними полной победы, тем больше они уничтожали его, прямо с горла, как никогда бы ни одна дама в Старой Башне не сделала.
В этой погоне за зеленым счастьем не выигрывал никто.
И на них напали.
Тогда, когда бутылка с погибшим полностью абсентом разбилась вдребезги под улюлюканье и аплодисменты бессовестно использовавших его артистов, на осколок от зеленой же бутылки наступил лакированный мещанский туфель. Выше этого башмака шла грязная черная штанина из плотной ткани, потом был серый плащ с капюшоном, прядь рыжих волос и два глаза, глядящих исподлобья и над повязкой из марли. Этот малый держал перед собой нож.
– Отдали все, что есть ценного, сучки.
Муся подняла юбку, чуть приспустила красные кружевные трусики и начала мочится перед собой, на зеленоватую от остатков абсента брусчатку. Рыжий с ножом уронил челюсть, нож, достоинство и свое восприятие мира. Казалось, что он сейчас сам начнет изливать свое удивление, только не спуская штанов. Не потому, что ему было все равно, и он часто стирал свои вещи, а потому, что достоинство этой, как ему показалось сначала, бабы – было достаточно обидно… больше. Рыжий даже не знал, что его больше разозлило – наличие у этого существа, что уже заканчивало мочиться перед ним, члена, или его размер, обидно бивший по члену этого малого.
Малого.
Наверное, даже слишком малого.
– Что уставился, членов никогда не видел? – сказала Барбара. Она поймала взгляд Рыжего, и закрылась веером.
– Свой покажи, померяемся! – сказала Юнона. Рыжий бегал глазами от одной к другой, видимо, чтобы не смотреть посередине, на Мусю. Она уже спрятала достоинство, и смотрела на Рыжего, кокетничая и игриво зазывая. Рыжий не выдержал:
– Я убью тебя, тварь! – заорал он, но крик растворился в двух выстрелах с обеих сторон. Юнона попала рыжему в задницу, а Барбара попала в задницу ему же. Посему Рыжий не сдох, а просто упал на Мусю, та оттолкнула его, подошла ближе, нарочно вдвое сильнее виляя задом, взяла нож и, держа его двумя пальцами подняла над Рыжим.
– Маленький мой, где у тебя десяточка? – спросила Бурлескман, но Рыжий почему-то не ответил, а корчился от боли на зелено-красно-серой брусчатке.
– Смотри, как дрыгается. Может, ему больно? – спросила Юнона у коллег. Коллеги, и Юнона в том числе, отреагировали коллективным «Хм-м-м-м…». Они все подставили пальцы под подбородок, смотрели на Рыжего, который тянул к ним руки, красные от крови и черноватые от пыли.
– Боже, да он же умирает!!! – завизжала Барбара, тот визг, со вскинутыми вверх трепещущими руками подхватили остальные. Казалось, что и Рыжий визжит тоже, лишь бы они что-то сделали и не бросали его одного, блять.
Если вы когда-либо видели трех переодетых бабами мужиков, несущих раненного в ягодицы вора, то описывать сию процессию мне нет смысла. Однако вы, скорее всего, никогда не были в Старой Башне. С чем Я вас и поздравлю. Ну а что касается вора неудачника, то ему устроили занимательный вояж до городской больницы. По дороге Юнона рассказывала рыжему о постмодернизме, Барбара спрашивала уже в 46 раз, за какую команду в крокете Рыжий болеет (он так и не ответил), а Муся учила воришку нотам. А еще она иногда пела. Рыжий не подпевал, засранец, но иногда выл, когда кто-то по-пьяни спотыкался, и это отдавалось вору в заднем месте.