Муся завизжала, Барбара подхватила крик, а Юнона, кроме вопля, еще и пустилась в бег. Бурлескман тоже побежала, но в другую сторону. Мисс Рис сначала хотела к Авосе, но потом побежала за Мусей, а спохватившись, кинулась в третьем направлении. Рассвет над городом освещал скачки трех лошадей, которые все же добрались до Гнездышка, как они называли свою съемную квартиру. Абсент уже вылился последними каплями зеленоватого пота.
Солнце поднималось над Старой Башней. Непонятно, зачем. Башня показывала 4:20. Все трое уже сняли парики и марлевые повязки и стояли, расставив ноги на каблуках далеко шире плеч. Муся исподлобья диким взглядом и чуть приоткрытым ртом смотрела вперед, на площадь, Барбара смотрела туда же с высоко поднятым подбородком и взглядом надменным, а Юнона вообще отвернулась в сторону и была равнодушна или спокойна как минимум. Как только на площади появился человек, это был священник, Барбара, Муся и Юнона расхохотались, сняли с ушей марлевые повязки, кинули их под ноги, зааплодировали и прыгнули через порог квартиры, закрыв её на все семь замков.
Теперь очередь их, горожан, смешить Старую Башню.
«Лабораторная».
Это сцена 6.
В ролях:
А на манеже одни и те же!
Палец.
Рая.
Карлики.
Главный враг любого ученого – субъективность. Избыток её приводит к желанию упорядочить мир так, как того требуют амбиции, иллюзии, нужды, идеологии субъекта. Поскольку разумом природа\бог\инопланетяне\случай\ высшие силы\эволюция наделили лишь человека, то и субъект, о котором идет речь – человеческое существо. Поскольку не всё, что человек хочет, он может достичь прямым действием, то и в его понимание реальности, его мироощущение неминуемо вкрапляется некий сверхъестественный смысл. Появляется идея отношения к чему-то высшему, владеющему законами природы, на которые человек, как бы ни старался, не может повлиять полностью.
Лучший способ утолить иллюзию причастности к этому высшему началу – молитва. В ней нет ничего плохого. Молитвы бывают разные. И способы достучаться до этого самого Высшего – тоже.
Возможно, где-то в очень жарких странах, каждый день просят о том, что бы пошел дождь. Люди до того не желают мириться со случаем, с теорией вероятности, с климатическими условиями и прочим, что готовы идти на любые иллюзии, лишь бы доказать себе и другим, что их влияние на окружающую реальность велико и важно.
В нашем случае некоторые, для того, что бы заставить дождь идти, одушевляют его. Дождь живой, и, стало быть, может слышать. Разумеется, если уж и делать что-то живым – то по своему образу и подобию. Посему дождь может еще и понимать. Именно тот язык, на котором к нему обращаются.
Некоторые же одушевляют не дождь, а что-то, что владеет дождем. Им, и лесом, и водами, и небом… Или же что-то, что владеет только дождем, а небом, лесом и водами владеют другие. Но и они могут понимать – а стало быть, достаточно попросить, сделать ритуал, связаться.
А есть те, кто нежелание принять свою беспомощность перед случаем перекладывает на отдельных людей. Так появляются шаманы. И становится еще легче. Не ты, а шаман прорезает границу явного и хмарного миров, ответственность на нем, ты – лишь пожинаешь плоды деятельности шамана.
Потрясающе.
Но ученому нельзя перекладывать ответственность на кого-либо, кроме себя. Во-первых. Во-вторых – ученый, желающий изменить мир волевым усилием – не ученый. Задача любого из служителей науки – исследовать мир, а не менять его. Изменения неизбежны и так, сами по себе, если исследования, конечно, толковые.
В Старой Башне же умоляли кого-то, кто владеет дождем, перестать лить его над городом. Дождь так или иначе проникал всюду, где бы ни находился горожанин – начиная от доков и пирсов порта, кончая кухнями, по окнам которых он бил своими длинными и тонкими пальцами. Над всем этим лились его полные йода и аммиака струи, жаля все живое и, вместо того, что бы питать, они все больше умерщвляли.
Только Палецу было наплевать. Он не чувствовал в своем Логове ни капли дождя. Вода из грозовых туч обтекала металлическое и бетонное тело Логова и валила вниз, всасываемая в землю.
Поэтому Виктор никогда не просил каких-то высших сил, что бы дождь прекратился, и уж тем более, что бы он пошел. Ему было плевать и на высшие силы.