– Вы же не хотите, что бы она сорвалась с цепи?
Карлики снова задвигали руками, на этот раз влево-вправо. Не стоит удивляться такому поведению – шея у карликов была сломана, у обоих. Пошли они купаться, прыгать с обрыва, С-Ж прыгнул неудачно. Пока Ф его лез спасать, то попал под оползень, кубарем скатился и все. Этих двух нашли рыбаки. Угадайте, кто лечил их? В знак благодарности карлики и служили Палецу. Именно после травмы они стали такими. Именно после травмы…
В распоряжении Палеца было две печени, одно сердце (не считая того, что было у девушки на столе), 40 метров кишок (их хранить было труднее всего, и имплантировать тоже). Палец испытал огромное облегчение, когда понял, что кишечник можно оставить полностью, три желудка, четыре пары легких, они мало годились, легкие заядлой курильщицы, но Палец хранил и их. Интуитивно догадывался, что Аделина может потребовать вставить именно легкие курильщицы – ей с ними привычнее, мол, и большое количество глаз, ушей, как внутренних, так и внешних, языки, носы, гортани…
Он сошьет ей тело. Он вернет её обратно.
Ученый не имеет право на субъективность. Только факты. А они таковы, что последние десять лет научной работы не прошли даром. Идея отношения у Палеца была, но не в виде слепой веры. Просто все, что он делал для души, всегда осуществлялось. А тут он имеет отношение не только к своей душе, но и душе чужой, пусть и такой близкой…
А тело ведь уже почти готово!
Карлики переложили тело на каталку и проехали за все операционные, к стене логова, у которой был холодильник. Когда они, положив тело в камеру, закрыли дверь, Палец едва слышно прошептал:
– Ждем-с...
«Мера сердитости мэра»
Это сцена 7.
В ролях:
Олежа.
Очень злой мэр Берлименко.
Главные Мужи Города (в дальнейшем – ГМГ).
Травести актеры.
Читать голосом сначала агрессивно-деприсивным, а потом – маниакально-шизофреническим. Не перепутайте.
НЕ ПЕРЕПУТАЙТЕ.
Это очень важно.
Корешкова таскали за шкирку по пожарной части, орали на него, лупили по щекам документами, таскали по жандармерии, тоже лупили, кричали как на паршивого кота, тащили к мэру города, который тоже накричал на него, а еще и чернильницей кинул, сука.
В кабинете городского головы Олег и сидел весь в соплях, в слезах, чернилах, слюне орущего на него собеседника. Кабинет был большой, как этаж маяка. Слева от стола мэра у стены стоял белый комод с золотистой или позолоченной окаймой вдоль ящиков с ручками и ножками в форме львиных лап. На комоде – круглый, очень чистый, с фильтрованной и насыщенной витаминами водой, просторный, стоял аквариум. От просто стеклянной тары (очень дорогое итальянское стекло) его отличало наличие внутри золотой рыбки, которая сразу делала это стеклянное изделие аквариумом. Над этим всем, очень непродуманно и нерационально, висело горизонтально вытянутое зеркало, с золотой рамой, на которой были выгравированы цитаты на латыни, между ними блестели драгоценные камни. Непродуманно потому, что зеркало отражало в таком положении что угодно, но только не людей в комнате, ибо очень висело высоко. Рядом с комодом, слева – красный диван, обтянутый дорогой кожей, на которой, да и на диване в целом, было очень удобно сидеть. Справа от комода – старый телевизор на трех лапах, на нем показывают выступление одного из генеральных секретарей, которое прерывается, и на экране мы видим вопли гитлера, которые прерываются, и на экране мы видим некоего африканского лидера, целующегося с Брежневым, что прерывается и мы видим…
.
.
.
Корешкова посадили в центре комнаты, на ветхом стуле. Если даже хозяин кабинета и не думал в случае чего ронять Олежу на пол ударом башмака, Корешков рисковал на таком стуле упасть сам. От порыва ветра из глотки мэра.
Олег никогда еще в жизни так долго не поднимал глаз. Во-первых, ему было стыдно. Во-вторых, могли и фингал оставить.
И смотритель маяка был горбоват вдвое больше сегодня. Хотя никакой он уже не был смотритель маяка, потому что: