– ТЫ УВОЛЕН СКОТИНА ТУПОРЫЛАЯ ПАДЛА ТАКАЯ ВОТ НЕОТЕСАННАЯ ДЕБИЛУШКА ГОСПОДНИЙ ТВАРЬ КОНЧЕННАЯ УВОЛЕН НА ВСЮ ЖИЗНЬ И ЧТО БЫ С ГОРОДА ТЕБЯ СКОТИНУ ВЫНЕСЛО ЧЕРЕЗ ДЕНЬ МЛ*ДЬ НА ХЕР!!!!!
Нет, это была не лавина. Это был даже не шторм и не смерч. Нет, это всего лишь надрывался мер Старой Башни по фамилии Берлименко. Рядом сидели банкир Борис Нефедов, владелец завода Николай Вожеватый, владелец большого рыболовного судна Алексей Чално, главный аптекарь Виктор Токарский и священник, отец Игнатий. Самые богатые мужи города. Старая Башня была многоруким и многоногим куклой-арлекином, за каждую конечность которой дергали вот эти джентльмены. И голова арлекина-города продолжил, уже на три голоса ниже.
– Послушай меня, уродец. Вверх по реке есть первый порт. Там много вкусной рыбы, которую они возят далеко дальше нашей задницы мира под названием Старая Башня. Порт – это сообщество моряков, докеров, судовых механиков, офицеров и не только. Это тысячи людей, занимающихся очень полезным делом. Они работают и получают жалование. Они приносят жалование домой, что бы кормить семьи. И делают это честным трудом. Вспомни о них, когда жрешь рыбу. Хотя ты, наверное, ждешь, когда на берег вынесет дохляк и жрешь халяву!
Судовладелец хохотнул, потом повторил то же самое аптекарь, потом захохотали все, и даже Олег хотел засмеяться, но понял, что от содроганий собственных телес эти же телеса на полу окажутся и еще за стул платить придется.
– Все было бы хорошо, – продолжил Берлименко, – но ночью, когда в основном и идут суда, им нужен маяк. И наша великая страна позаботилась о том, что бы суда находили дорогу по реке благодаря этим башенкам. По маякам, Олег!! А не по пожару!! Из-за того, что один неудовлетворенный жизнью дебил решил нажраться беленькой в компании бомжа и голого сумасшедшего деда, которому полгорода хочет оторвать яйца!! Яйца, Олег!!
Олежа плакал. По его пухлым щекам лились налитые блестящие слезы, забирающие привычный блеск из темно-синих глаз. Никто из присутствующих в кабинете мэра не обратил на это внимание. Они уже насмеялись и вернулись в привычный ритм. Судовладелец зевал, щелкал челюстями, как выброшенная на берег рыба ловит воздух, банкир смотрел на часы и чесался, потом смотрел на свой кошелек и чесался, а потом снова вспоминал, что время = деньги и думал, стоит ли платить их студентам, что бы выводили краской на стенах: время = деньги. Да, именно такие надписи и писали на стенах города Старая Б, что бы банкир на моционах своих не забыл. Священник молился с закрытыми глазами, аптекарь гладил мешочек с порошком в кармане, как раз порция на всех присутствующих, владелец рудного завода вообще был как камень.
Когда слезы кончились, Олежа все еще шмыгал носом, что бы вызвать жалость. Но давить на жалость ГМГ было делом безнадежным, и с последней слезинкой на пухлой щеке Олежи главные мужи в городе зашевелились.
А именно: Чално подошел к Олеже и ка-а-а-к засандалил по ножке ветхого стула. Олежа грохнулся на пол со всей основательностью титана, колосса, гиганта ударившись ягодицами, пятой точкой, жопой, задницей, попой об паркет, пол, низ кабинета. Висящая на стене картина «Падение Помпеи» упала от удара задней части Олега о нижнюю часть кабинета. А потом с другой стены упала картина «падение Фаэтона», которая задела картину «падение ангелов», которые, падая, задели «падение люцифера».
.
.
.
На этом падения не окончились, потому что силы от удара попы Корешкова хватило и на картины «падение Трои» и «падение Икара» на третьей стене.
А четвертой стены в кабинете Берлименко как бы и не было.
Это был тот случай, когда боль физическая обожгла и стихла, а вот обида – не проходила, и все больше вгрызалась в Олега. Корешков плакал, как будто бы все дни его были сочтены, его, сидевшего меж павших картин и в комнате, в которой не было четвертой стены.
Вместо неё была черная простыня. Она – размером с четвертую стену, да и вторую, противоположную ей, да и остальным тоже = комната есть квадратная. Да и площади пола и площади потолка черное покрывало было равно, и, в свою очередь, всем остальным стенам = комната была куб.
Что там, за черной простыней, как парус, растянутой между всеми остальными углами и линиями, будь то высота комнаты или ширина её, будь то ребро квадрата или угол куба – неизвестно.