Надо дать должное Олегу – несмотря на обиду за такой вот пинок со стулом в качестве посредника, за насмешки ГМГ и, в частности, тираду-броваду Берлименко о том, что Олежа жрет халяву (его это особенно задело, потому что Олежа действительно старался на халяву)… Так вот. Ему, смотрителю, было все равно интересно, что же за черной простыней.
Берлименко и остальные на минуту замолчали. Со вздохом посмотрели на упавшие картины, на Олега, на золотую рыбку в аквариуме. На черную простыню.
.
.
.
Это скука закрадывалась в их сердца, пеленала их глаза, закрывала уши, вкалывала в мышцы тягучую и вязкую истому. Никто из них не знал о скуке. До недавнего времени. Это все потому, что когда они не имели власти – они занимали себя и свое время борьбой за власть. Когда они взяли её – время и они сами занимались удержанием власти. Но шли года, все конкуренты их решили, что только сумасшедший или откровенный дебил будет бороться за власть в старой башне, и ГМГ остались одни.
Вот тогда по голове каждого из них и ударила скука.
.
.
.
Это очень важно.
.
.
.
Черно-белая дрожащая камера показывает, как в комнате с простыней вместо стены сидят полукругом важные мужи в костюмах, котелках, как они попыхивают сигарами, как сидят, направив острие туфель лакированных на огромного детину виду придурашного, который в центре комнаты на полу распинаеться.
Конец съемки.
– Ты здесь для того, чтобы почувствовать его до конца. – Сказал Берлименко.
– Так точно! – крикнул Олежа, как будто бы служил в армии. Рядом пробегающий таракан сдох от выхлопа из глотки бывшего смотрителя.
– До самого дна. – Сказал Чално.
– Товарищ Чално-о-о-о…
– Чтоб в твою голову вошел страх! – гаркнул Нефедов.
– Хорошо, хорошо!!!
– Дерьмо собачье! – Олег был настолько испуган, что не уловил, кто именно это сказал. Он плакал, глядя на дохлого таракана перед собой:
– Полностью с вами согла-а-а-асен!!
– Ты живёшь последний час. – Сказал Берлименко.
– Пожалуйста…
– ТЫ ЖИВЁШЬ ПОСЛЕДНИЙ ЧАС! СКОТИНА!!! – рявкнули все ГМГ.
Олег затрусился.
.
.
.
– Как хочешь, что мы наказали тебя? – сказал Вожеватый.
Олежа все еще дрожал. Он не мог определить, что больше его испугало – то, что его накажут, или то, что ему нужно делать выбор. Через секунду Олег Корешков понял, что испугался и из-за того, и из-за другого, и вообще сидеть в этой комнате было страшно, а черная простыня на всю четвертую стену так вообще нагнетала ужас, да и картин с «падением» уже не было, куда же они подевались?
– Смерд, подползи к нам. – Сказал Борис Нефедов. Жена ласково называла его «Борка». Так звали одного хряка на её ферме.
Олег подполз. Правда, не понятно, к кому именно должен был подползти Олег, ибо они все сидели в разных частях комнаты. Олег думал все, как бы это обыграть. И додумался. Он, что бы не разозлить Вожеватого, подполз к нему, а потом тихо сказал:
– Я выбираю ползанье от одного к другому. – Олег тут же пополз к Токарскоиму, но Вожеватый, Николай Николаевич, положил на широченную спину Олега ноги. Олег замер. Остановился. Хотел расплакаться ,но все уже выплакал.
– Нет. Это скучно. А ты должен отработать по полной! По полной, ты понял?!
Олежа как стоял так и остался стоять.
– Сейчас принесут то, что нельзя называть. – сказал отец Игнатий.
– И мы займемся тем, что мы никогда не делали,
– Не делаем,
– И не будем делать. – сказали по очереди Нефедов, Чално, Токарский.
– И этого как бы и нет. – подсобил Берлименко. – Значит, почему бы и не да.
Вот это Корешков уже не мог просто так слушать. Он почему то подумал, что ему можно отползти и почему-то отполз к черной простыне. А вот за нею и началось.
Олежа с чего-то взял, что за ней кто-то есть. Он абсолютно точно сличал за черной тканью звуки. Как будто-бы кто-то стучал по чему-то. Этих «кого-то» было много.