Говорят, что мужики не плачут. Бред! – считала Вера. Лучше бы плакали искренне, передавая чувства, чем были черствыми, как корки.
Что может быть лучше мужских слез? Только осознание того, что мужчина плачет. Это высшее, что могли делать мужчины, так рассуждала Вера. Это сближало их с Богом. Показывало их душу. Глаза для Веры были зеркалом души, единственной частью мозга, выходящей на поверхность. Слезы отделяли плоть от духа. Энергия, которая выделялась при этом, была для Веры как соль для аккумулятора.
Правда, у этой страсти оказалась и обратная сторона. Мужчины плакали не только, когда испытывали покаяние или переполнялись Духом. Когда-то Вера увидела, как молоденького парня жестоко избили. Вера была смелой женщиной. Те пять щенков, таких же по возрасту, как и тот, на земле, не напугали её. Она, волей божьей, заступилась за парня. Щенки не посмели ей ничего возразить, к тому же, видимо, уже достигли своей цели – все же, бедолага, побитый ими, плакал, харкал кровью, пускал слюни, и так далее. Но Вере были интересны только его слезы.
Слезы.
Это были другие слезы. Слезы боли. И Вера впервые испытала двоякое чувство. Христианская мораль не позволяла ей радоваться чужой боли. Но как же лился этот сладкий (пускай и соленый) поток из окровавленных глаз…
Парень выжил. Его забрали.
И Вера покинула ужасное место. Молиться побежала. И молилась, молилась искренне, со слезами. Вера в тот день выплакала больше, чем за всю жизнь, словно надеясь на то, что своими слезами смоет этот срамной грех, который она совершила. Вере понравилось, когда мальчик плакал.
Вере понравились страдания мальчика.
Понравились страдания.
Страдания.
Она умоляла Господа, что бы тот сжалился над ней и не ввел во искушение. Плакала. Но это были женские слезы. А ей нужны были – мужские. В желании этом Вера загнала себя в тупик. Восхваление мужских слез, считающееся ею святостью, оказалось грехом, ибо вызывало в Вере жажду насилия.
Но хрен с нею, с Верой.
.
.
.
Вот Арина Дмитриевна Вожеватова. Жена Вожеватого. Николая Николаевича. Коммуниста. Нет, даром, что он владелец завода. Пофиг как-то на это. Он ведь не царствует, он – управляет! Куда они без него – без Н. Н. Вожеватого! Что значит против частной собственности? У него и собственности не так уж и много, не то, что у рабочих его!
Но не важно.
Важно то, что жена Вожеватого подобрала когда-то юркого и пронырливого зверька. Звали его Коля. «Николаевич» тогда было еще глубоко Вожеватову засунуто в жопу, в качестве шила. Что бы дорасти до этого «Николаевич», Коля ой, как работал. Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал, Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
И Вожеватова, Арина Дмитриевна, считала, что мужик и должен работать.
Работать. Работать. Работать.
Ну, он и работал, работал, работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал. Работал.
Работал. Работал. Работал.
Много пота выделяется. При работе. Признак хороших работ – обильный пот. Вот.
Это Арина Дмитриевна любила. Она этого юркого и пронырливого зверька раскрутила вокруг себя, и эта работа-работа-работа-работа-работа-работа-работа до седьмого в седьмой степени пота пошла по кругу. Вокруг неё, конечно. Вот она кружила в своих платьях, приговаривая:
«Ах, Коленька. Ах, надо».
А Коленька в любом случае был весь такой юркий и пронырливый. И работал, работал, работал, работал, работал, работал. Бывало, начинает Коленька работать, работать, работать и так в степени эдак 12, а жена ему такая: