«Ах, коленька. Давай тебе чуть сделаем направление».
И делала, и работающий, работающий, работающий, работающий юркий и пронырливый Коленька вращался вокруг жены, и все больше и больше брал обороты. И вот Коленька уже не просто Коленька, а Николай, с торчащим из задницы отчеством. Юркое и пронырливое вращение вокруг жены выводило на новые круги.
Мастер.
Старший мастер.
Начальник участка.
Начальник цеха.
Член правления.
Совладелец акций.
И, собственно, во время покупки завода в Старой Б отчество окончательно вылезло из юркой жопы.
А сопровождалось это все обильным потоотделением. Не верите, так попробуйте работать-работать-работать-работать.
А теперь у Арины Дмитриевны тысячи рабочих, которые так же любят работать-работать-работать. И выделяют много пота. Пота! Пота!
Что может быть плохого в поте? Мир сей создан мужчинами, женщины – лишь украшения. А мужчины, создавая мир, потеют. Так разве это не прекрасный сок созидания??!! Глупо отрицать.
.
.
.
Вот третья жена Токарского. Альберта. У Альберты тоже до этого было двое мужей. Она ушла от них по той же самой причине, по которой Токарский выгнал двух предыдущих жен. Мужья аптекарши не могли стерпеть кровопийцу, а жены аптекаря не пили крови.
И он, и она уже готовы были разочароваться в личной жизни, пока не встретились... у врача, конечно же.
Сдавали кровь.
Краткая предыстория.
Свои сто двадцать килограмм Альберта Токарская носила с гордостью и предубеждением, ой, ошибся, легкостью. Женщины худые для нее были уродством, ошибкой природы, недоразумением. В этом не было ни капли зависти, что очень легко доказать – при зависти внешняя часть отрицает объект зависти.
С Альбертой Токарской была другая ситуация. Она ни в какую не согласилась бы быть тонкой. Пусть даже чуть-чуть худой. Это проявлялось и во внешнем фырканье на худышек, и во внутренних убеждениях. В этом Альберта была абсолютно целостна.
А еще она была полнокровна. В её весе не значилось жира. Нет. Это была «налитость». Кровью.
Альберта Токарская не была вампиршей в прямом смысле этого слова. Но кровь высасывала не хуже их. Все её предыдущие мужья стремительно худели, а Альберта – стремительно наливалась. Происходило это так: Берта забрасывала пробный крючок. Например: «ты чего такой?..». Какой именно – все равно. Главное, что бы муженек клюнул – начал отвечать. Остальное – не важно. И Альберта начинала тянуть виртуальную леску. Муженек взрывался, Берта выдирала из него своей психологической леской куски. Окровавленные куски.
Так продолжалось долго, происходило часто, мужья худели, а Альберта наливалась. Они не выдерживали, нужна была замена. Есть ведь в мире настоящие мужчины, из кого можно пить кровь постоянно, смело и помногу, не рискуя отправить тех к праотцам. Должны быть. Она верила, и ей повезло.
В конце холодного и ветреного ноября, накануне первых морозов и эпидемии гриппа, в трехэтажном уездном госпитале, деятельной попечительницей которого она состояла, Альбертине Сигизмундовне показали полупрозрачное тело постоянного донора. Лучшего донора Республики. Ей зачитали баснословную цифру сданной только за прошедший квартал крови (этой сакральной красной жидкости) и ее сердце екнуло. Позабыв о статусе, Берта стала на колени перед кроватью этого человека, припав губами к пергаментной коже правой руки, возле того места, где крепился вифлон. «Мы хотели ему запретить, ведь нельзя же столько… – доверительно прошептал, приблизившийся замглавврача, – но лично министр здравоохранения дал разре…» Сомнамбулическим жестом она отстранила говорившего… и, взглянув затуманившимся взором на постепенно наполняющуюся кровью емкость, прошептала: «Он». Присутствовавшие не поняли смысла сказанного, они и не могли понять, просто в тот промозглый день в белоснежном манипуляционном кабинете гематологического отделения кровопийца и супер-донор нашли друг друга. Легкий запах дезинсектора путался в роскошной прическе Альбертины Сигизмундовны, унизанные кольцами пухлые пальчики гладили бледно-матовое предплечье лежащего, а из глаз текли горячие слезы умиления.