После выступления Андрея Василевича всегда слегка тошнило. Легкий токсикоз, подсасывание в животе, последнее напоминание о женской сущности Муси Бурлескман, так звали эту даму, имитирующую пение на сцене, которая сейчас уже уходила в амальгаму зеркала, что бы по щелчку пальцев, легким мазкам косметических кисточек и шуршанию молний на платьях возникнуть снова.
Но теперь перед зеркалом стоял Андрей, и двойное стекло отражало тощего парня с тонким носом, хитрыми карими глазами и короткой русой стрижкой. Андрей был бледен, но конопат. Коричневыми конопушками.
Кроме большого, да что там – огромного зеркала в золотой раме в гримерке стоял белый комод с пятью ящиками, позолоченными вставками и ручками. На комоде, под зеркалом, стоял аквариум с золотой рыбкой, рядом с аквариумом лежал женский чулок телесного цвета, слева от комода – старый телевизор на ножках, по которому показывали оперу «Иисус Христос – суперзвезда». Слева от телевизора – красный диван, в одном месте из которого торчал поролон. На диване то и дело виднелась пудра. А еще над диваном висело ружье. Незаряженное.
– Андрюшенька!!! – ворвался в гримерку Хозяин.
Андрей вспомнил, что оставил недокуренную сигарету в пепельнице рядом с зеркалом и сделал пару затяжек. Окурок остался тлеть в его тонких пальцах, и когда Василевич открыл дверь, Петр Петрович, Хозяин, ощутил легкое покалывание – Андрей очень усердно, с легкой улыбкой, концентрируя все свое внимание на манжете пиджака Хозяина, тушил об него сигарету.
– Андрюшенька.
– Петрович, проклятье, сколько вам, блудная женщина, говорить, мужской половой орган, что я после сцены ни Муся, ни мясо. Мне, анус, отойти надо, ибо, половой акт, это залог общественной безопасности.
– А-ану-ус. – промямлил Хозяин и вздрогнул, когда дверь захлопнулась прямо перед его носом.
– Молодец. – Сказал Андрей. Он запрыгал, поднял руки вверх, засмеялся. Зачем – никто не знает. Ему просто так захотелось.
Потом Андрей снял часы (4:20, вы же помните), и перевел стрелки на 3:15. Стрелки зашевелились, и на часах снова оказалось четыре-двадцать один. Стрелки слились и не желали пододвигаться, и тут нечему удивляться.
Андрея всегда это положение вещей забавляло. Это притом, что секундные стрелки обычно ходили. Ночью – в одну сторону, днем – в другую. Посмотреть на эту, как её называли, аномалию приезжали многие. Журналисты, ученые, туристы. Никто не понимал из-за чего такая ситуация. А жители Старой Башни и не пытались понять. Счастливые не наблюдают часов. Вот это и была компенсация за то, что они все родились в Старой Башне.
Василевич катался в кресле. Он делал полукруг, тормозил ногой и делал полукруг в другую сторону. А когда нога затекала, он крутился на 180 градусов. Тогда с визгом все в гримерке сливалось в цветное кружение из оранжевых и синих линий. Андрей вылетал из кресла и смеялся.
В дверь постучали.
На пороге стоял Иванов. Такая вот фамилия была у парня. А на сцене его звали Барбара Рис. Это был один из трех травести, выступающих в балаган-театре Андрея с ничего, но говорящим названием «Персона».
– Тебя Хозяин ищет вовсю. – Сказал Иванов Игорь.
– Что хочет?
– Как минимум пообщаться. Мне уже все рассказал.
Андрей взял Иванова за галстук и затянул в примерочную.
– А Авось наш где? – спросил Андрей, когда щеколда на двери снова щеколднула. Василевич предложил сесть, Иванов так и сделал и, во время падения в мякоть обшарпанного тускло-красного кресла выдохнул:
– Пошел за абсентом.
– М-м-м! – Андрей присоединился к выдоху Игоря.
– Именно. – Игорь, видя, что Василевич зажал в зубах сигарету, потянулся к нему с вытянутой рукой и щелкнул зажигалкой. Повторил процедуру и сам. В гримерке задымили, и Барбара Рис сказал:
– Петрович отменяет гастроли.
Андрей подавился дымом. Иванов подождал, когда Василевич откашляется и продолжил.
– Это уже точно. Да, наш Авось тоже подавился. Только кофе. Но не важно. Долой никотин и кофеин, даем зеленый цвет нашей радости!