– Только вот зачем?
Андрей выдержал паузу, не спуская глаз с Олега. Тот наоборот глаз не поднимал. Василевич видел стареющего забитого мужика, с ярко-синими глазами, зажатого, неудовлетворенного.
Чем это убожество-ничтожество так привлекло Андрея? Василевич не знал. Что-то над ним постоянно задавало ему, Андрею, вопросы, на которые он искал ответы. И находил, даже если и не конечный результат, то наслаждение в самом поиске. А ответы… они ведь могут быть разными. На один и тот же вопрос. И все – окажутся правильными. Тут вся суть в том, что для каждого ответ разный. Что было правильным для этого горбоватого, а что нет, Андрей пока не мог понять точно. Его интересовало другое – почему он, Андрей, считает верным пускать Олега в свой внутренний храм.
Корешкову, похоже, было наплевать. Он все же поднял зад с деревянного пола балкона и дотянулся до бутылки. Фиолетовая жидкость за зеленым стеклом булькала, курсируя в сложной системе «бутылка-горлышко-губы Олега-глотка». А дальше шла внутренность, приятно нагревающаяся от браги и греющая то, что называют душой.
– Как тебе? Теплее? – спросил Андрей.
– Именно. Нутро должно быть набито.
– От этого на душе становится светло. Зачем ты пришел сюда?
– Зачем ты меня пригласил? – Промычал Олежа.
– Просто у меня есть изобретение. – Сказал Василевич.
– Какое-такое? – сказал Олежа. Он же – Мистер О. Он же – А-лег. Он же – Мистер «Я вчера нажрался в хлам».
Андрей подмигнул Корешкову и подошел к белому комоду с позолоченными ручками и ножками. Над комодом было зеркало тоже в золотой раме, выполненной в византийско-русском стиле, на комоде стоял большой аквариум, в котором вместо золотой рыбки лежала библия, рядом лежал женский чулок, слева от комода стоял телевизор на триноге, в котором жужжал белый шум и над которым висело незаряженное ружье, справа – келья с красными подушками, перед комодом и зеркалом – Андрюша красился. Миру являлась Муся. Корешков потерял челюсть, когда Василевич стал напяливать юбку и блузку из верхнего ящика комода.
– Интересное. Я изобрела фразу, на которую мы будем все лепить. – Сказала Бурлескман, когда грим и парик, а главное – чулки и юбка были на ней.
– Не томите. – Пробурчвл Корешков.
– У вас раздвоение личности?
– Да. То есть, нет!
– Вы то выражаетесь, как простолюдин, то, извольте сказать – как господин.
– Шо за...
– И еще еврей, к тому же.
– Фраза. Вы должны тут сказать фразу, что за изобретение. А выражаться я могу как угодно. Я многолик, вообще-то.
– Да. – Муся вскидывает голову вверх, а потом резко опускает её вниз, как будто бы что-то упало. Муся – спускается на колено, подбирает со сцены что-то, и прикладывает ладони к сердцу. – Это – игра. – Она говорит это голосом молодой тигрицы, голосом нежной девы, голосом альтом и не-альтом, гениально, по-простому, говорит она фразу:
– Это игра.
– Вы мне фразу скажите!
– Сказала!! – кричит Муся, направив голову к Олегу.
– «Это игра»?
– Да, «это игра». Вот и вся фраза.
– Странно. Как-то просто...
– Все гениальное просто! – кричит Муся, словно в надежде докричаться до Олега. – Мы играем, Олег. Я сейчас как бы женщина. Игра отличается от не-игры тем, что к Себе можно прибавить «как бы». Это дает две вещи: с одной стороны снимает ответственность перед собой, с другой стороны, не напрягает других. Ты как бы. Ты не настоящий. А, стало быть, можно все.
– В церкви? – спросил Олежа и отрыгнул.
– Ты как бы в церкви, мой друг.
– Богохульство же.
– Чего?
– Играть в церкви.
– О, не стоит бояться ада. За игры в него не попадешь.
– Как же я к богу приду?
Олежа снова отрыгнул. Портвейн внутри приятно грел.
– Ты к себе приди. А для этого нужно примерить маски. Вот этим и займемся.
Олежа впервые поднялся с пола. Он нечаянно задел бутылку, которая откатилась к парапету. Деревянные столбцы сдержали её от падения на паству. Корешков перекрестился. Его тень, длинная от света свечей над потолком, перекрестилась тоже. Каскады свечей, освещающих лоно церкви, висели прямо на уровне балкона, от чего пышный силуэт худощавой Муси был черный, но яркий. Приглушенный свет проходил через локоны её кучерявых рыжих волос, от чего тень смешивалась в шевелюре травести с рыжим огоньком, делая голову Муси словно пылающей. В полумраке сверкали её глаза, сверлящие Олега.