– Слышишь, бычара, ты из меня дурочку решил сделать? Я что, по-твоему, должна из тебя информацию по крупинкам выуживать?! – Муся оттолкнула гору под названием Олег (хотя, на самом деле, оттолкнулась от этой жирной бесполезной массы сама) и села на стульчик, который, судя по позе и интонации Муси, превратился в кресло режиссера. Как будто бы режиссера. – Итак, камера-мотор! Рассказывай, Олежа. Рассказывай про Симу, кто бы она ни была!
– Я скучный персонаж. – Сказал Корешков.
– Кто знает.
– Я, правда, скучный.
– Так это же хорошо, Олежа. Давай мы напишем пьесу про скучного персонажа, а то все такие интересные, что не интересно.
Олежа расправил крылья, то есть, плечи. Искренняя заинтересованность Бурлескман в том, что так давно гложет его, очень льстило Корешкову. Как будто ему сейчас сказали: «снимай тяжелую сумку со спины. Давай, распаковывайся».
И Олежа решил распаковаться. Какая разница, что подумает о нем этот гомик? В конце концов, Корешков может убить его одним ударом.
И камера действительно мотор.
Понеслась.
– Я всегда был горбоват, – затараторил Корешков, и рот с тех пор не закрывался. – Именно горбоват: нельзя ни в коем случае утверждать, что я горбатый или вообще горбун последней степени искривленности. Горбоват – вот и вся характеристика для меня. Слишком сутул для стройного, но недостаточно искривлен для горбуна.
Ни рыба, ни мясо. Ни кафтан, ни ряса. Ни к этим, ни к тем. Ни в уроды, ни в красавцы.
Горбоват. И не по своей воле. Пару раз мамаши из Старой Башни, куда я иногда плавал на своей лодке, через водохранилище, пугали детей... Мною. «Будешь сутулиться за партой – будет так же!!!»
Но особенность не в этом. По горбу, вдоль Моего позвоночника, идет толстый красновато-лиловый шрам. Практически ровесник мой. Это – место, где ко мне был присоединен мой злой брат-близнец, Лев.
– Вау, несите поп-корн. – сказала Бурлескман. Из кармана блузки она достала несколько семочек и защелкала.
– Тебе смешно, а Лев забрал мою единственную любовь, Асю.
– Каким образом?
Олежа что-то хотел сказать, но на его голову сел голубь, который тут же насрал на макушку Корешкову.
– Ха-ха! Олежа, это к деньгам, – сказала Муся, но почему-то, когда на неё накакал еще один голубь, она не обрадовалась, а попыталась как следует огреть птицу по куцой головушке.
В следующую секунду вокруг них была стая из срущих голубей, которые срали именно на них, и не «как бы» срали, а вполне ощутимо – играли, видимо, по Станиславскому, посему и Муся, и Олег, пробираясь через #цветное_кружение пернатых, #оголтело, не веря в #реальность происходящего (ну как это могло случиться именно с ними!) бежали с воплем в низ, в толпу молящихся. Разумеется, от подобного #балагана священник и паства смолкли, и все как-то обиженно застыло.
Через пять минут Корешков и Бурлескман, как бы обосранные птичьим племенем, лежали и плакали на полу, а священник говорил, что вот она – кара божья.
«Разговор по душам о душах»
Это сцена 12.
В ролях:
А это тот случай, когда о фигурантах лучше умолчать…
Читать:
Ой, как бы вам глаза не выкололи, за то, что начинаете читать это…
Саксофон и лаборатория, на первый взгляд, вещи несовместимые. Но только не в Логове Виктора Палеца. Будь он предпринимателем, то, возможно, заработал бы на рекламе производителя саксофонов – уж слишком много людей к нему ходило мимо этого инструмента.
Но Палец был ученым. А будь ученые хорошими предпринимателями, им бы хватило мозгов не быть учеными. Хотя и с этим можно поспорить. Именно инновации всегда являются…
Но это не книга для бедных, которые хотят стать богатыми. Посему не буду говорить, что именно инновации зачастую и приносят миллионы прибыли. Это книга ни о чем. Не читайте её.
Не читайте эту книгу.
Закройте её.
Тут много грязи.
Зачем вам она?
.
.
.
Над дверью в Логово зажглась лампочка. Это сопровождалось пронзительным ревом через трубу старого саксофона – такой у Виктора был звонок. Требовался громкий сигнал, что бы было слышно по всему Логову. Палец поморщился и покатился к двери, бросив взгляд на спящую Раису. Там было без перемен.