Раиса на цепи завыла. Нефедов начал елозить на кушетке. Палец жевал губы, на которые уже начали падать капли, но совсем не те, которыми он пичкал народ.
Когда лицо Виктора, уродливое, обрезанное, нависло над аптекарем, он подумал, что вот – конец пришел.
– Мне нужны тела, Токарский. Хорошие, чистые, ЛУЧШИЕ тела.
– Где я вам их возьму!?
– В морге. Там много тел. Мне надоело сотрудничать с бомжами! Они бестолочи. Они не несут нужные тела. Мне нужны тела лучших!! Лучших!!
.
.
.
В Логове была пауза. Созданная открытыми ртами ГМГ, она рисковала растянуться. Если бы не Токарский.
С.
Сдержанность!
– Какие еще заказы? Я имею в виду – дайте точные параметры тела, – сказал аптекарь. Он терпеливо ждал, пока Палец расстегнет все ремни и растирал затекшие запястья. – А то все вам не так, а лишний раз с трупами возиться не охота.
Палец молвил:
– Остальное я, пожалуй, напишу...
«А кем вы будете на карнавале?»
Это сцена 13.
В ролях:
Виктор Палец.
Муся Бурлескман.
Куча маргарина.
Не появляющаяся Аделина.
Присутствие Адели.
Намек на Аделину, куда бы вы ни посмотрели.
Читать голосом... Да можете вообще не читать, ну вас в пень.
Аделина.
Аделина!
– Аделечка!
Тщетно.
Она не появлялась.
Как не скрипел ненавистным горлом Палец – Аделя оставалась невидимой.
Темнотой в темноте.
Ультразвуком в тишине.
Пылинкой в космосе.
Мыслью.
Воспоминанием.
Но никак не реальностью.
.
.
.
«Не плавь маргарин!» – так она говорила ему тогда. Она всегда говорила это, когда Виктор пускался в удивительное путешествие по своему желудочно-кишечному тракту вниз, и проваливался в бездну прошлого, и говорил, говорил, говорил о прошлом, пока Аделина не затыкала его рот своим. И Виктор отвечал.
.
.
.
Да, и переносился из прошлого в чарующее… никогда. Ни будущего, которое пугает. Ни прошлого, в котором обиды. Ни настоящего, в котором зуд и кашель. В «никогда», где нет ничего, кроме её липких и сладких губ. Но губы эти всего лишь игра. Они не были ненавистным телом. А посему Палец стремился к ним вновь и вновь. Втайне от Раисы, втайне от всех. Даже втайне от себя, от другого себя – беспросветно дремучего, нелюдимого абсолютно.
.
.
.
Аделина не появлялась. Как ни звал её Виктор – все тщетно. Она говорила, что в теле – слишком больно, иногда появляясь на периферии зрения, но всегда быстро исчезая.
Они же договаривались!! С него – тело, с неё – прилет в это самое проклятое тело!!!
Но тело не подходит... – раздался шепот.
Палец фыркнул добровольно травмированным носом, начал озираться по сторонам (как хорошо, что он сдержал себя от желания выколоть глаза).
Я тут.
Палец повернулся на шепот. «Я тут» – это значило сзади, на секунду. Как только Палец повернулся, Настя исчезла.
Я тут.
Палец обернулся в другую сторону. Там уже никого не было. Только Раиса копошилась в своем нагромождении подушек и одеял. На Палеца иногда попадал взгляд озабоченных дебильных глаз. Виктор сдержал плач и отвернулся.
Я тут.
Это означало «рядом с таксофоном, вот моя тень – между проводов и кабелей».
Я тут.
Это звучало в галерее пробирок, банок и колб.
Я тут.
Так шелестели страницы журналов и фотоальбомов, заклеенных прошлым и исписанных прошлым.
– Где ты? Покажись хоть на минуту! – спросил Палец у тишины, и она не ответила. Не было тут Адели.
.