Все потому, что зеркало кто-то накрыл простыней.
Простыня была полупрозрачной, и единственное, что находил Олег – это свои фрикции.
Нельзя было в этой ситуации не подрочить. Никак нельзя. Олежа и дрочил. Правой рукой. Левой было неудобно. Хоть он был левшой переученным. Точнее, Олежа родился правшой, но отец переучил его, зная, что в их роду через поколения рождается левша. А Олег все время норовил писать правой. Но должен был быть левшой. Вот и переучили.
Однако, природа взяла верх и дрочил Олежа правой.
Он уже надел свою мантию, делающую его в два раза горбоватей обычного. Олежа понимал, что находится в интеллигентном обществе и просто приспустил штаны.
Акт самоудовлетворения длился не долго. Ибо у Корешкова всегда было чутьё на людей. Особенно во время онанизма. И скоро тут должен был объявиться человек. Абсолютно точно – молодая женщина. Как Олег это чуял – неизвестно.
Как будто кто-то пел Олегу о том, что к нему идет любовь. Она уже тут. В темноте в полумраке (Олег прячет член в трусы и закрывает их штанами) помещения стоит. Да не у Олега. Она стоит. Неизвестная девушка с ароматом фруктов, цветов и чая. Да, да. Именно чая. Ни одна девушка никогда не пахла чаем. А она – пахла. Благоухала. Ароматизировала. У Олега тоже встал. Вот в ту самую секунду, когда Олежа понял, что это ТОТ САМЫЙ АРОМАТ.
А откуда же вышла эта девушка? Из зеркала ли? Из-под дивана ли вылезла?
Простыня с зеркала упала, и оно отразило, как рядом с Олегом, что зажег спичку, дабы лучше подтвердить ощущение присутствия, стоит девушка. Рядом. Она – рядом. Как будто всегда была рядом. И слово это отдавало не командой дрессировщика, а теплом родного тела.
Да, вот так сразу Олежу и двинуло. В ребро бес, в зубы язык, в глазах блеск, а в рот не попало.
.
.
.
Не мог Олег связно думать. Не мог. Единственное, что он смог произнести, было:
– Вы мне кажетесь.
Девушка засмеялась. Только теперь Олег смог разглядеть её подробнее, будто смех озарил все вокруг. Она имела утонченную красоту, и если бы Олежа мог критически мыслить, он назвал бы её рафинированной. Но у Корешкова отвисла челюсть, глаза расширились, как у пингвина, мыслить в такой ситуации Олежа не мог, да и что там – Олежа никогда не отличался мыслительными способностями.
Сейчас же, когда он встретился с солнечными карими глазами этой девушки... Именно сейчас спичка догорела и обожгла.
Олег ойкнул, но какая ему разница, больно или нет, ведь его соседка засмеялась.
Засмеялась! Читайте нежно и сентиментально!
.
.
.
– А я вас тут раньше не видела! – Сказала девушка.
– Меня тут и не водилось, сударыня.
– Ох, не водилось... Как о собаке говорите.
Олежа смущен в хлам, гавно, плинтус, выгребную яму. Минуту молчали.
.
.
.
– А как вас зовут? – спросил Корешков.
– Серафима. Можно просто Сима.
– Олег. Можно Олежа. Так меня мама называла в детстве.
Сима засмеялась. И Олежа тоже. Он смеялся, смотрел ей в глаза и не отводил их, несмотря на то, что она тоже смотрела.
Этот взгляд сигналил:
Она.
Л.
Любовь.
И все тут. Зачем расписывать любовь? Надеюсь, каждый и так знает, что это.
Любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
Это любовь.
В комнату вошла одна из официанток, прислуживающих ГЖГ, и кинула в Корешкова огрызком груши, замоченной в коньяке. Корешков вздрогнул, понял, что и официантке, и ГЖГ, и груше абсолютно пофиг на влюбленный блеск зрачков Олега, на его сентиментальное овечье дрожание рук. Олег откашлялся, шаркнул подошвой по полу, как офицер российской старой армии, откланялся и пошел к ГЖГ. Сима взяла его за руку, попросила не уходить, Олежа растрогался, но, совладав с собой, вспомнив, что он мужик, тихо сказал: