– Работа...
.
.
.
В клубе мафии как всегда было полно людей. Помимо ГЖГ, активно косящих под джентльменов, была прислуга и травести, конечно же. Все были на своих местах, только Олежа места не находил. Он тенялся от столика, на котором бороздила просторы аквариума золотая рыбка, к зеркалу, с рамы которого взирали на всех золотые лица с разноцветными камнями вместо глаз. Однако это был выбор без выбора. Куда бы ни пошел Олег, он все равно был на сцене.
Дамы-господа уже были (по игре) скорее господами.
Олежа как был дебилом, так и остался.
– Начинаем! – крик этот приковал Олега к месту ровно в трех метрах от золотой рыбки и в пяти метрах от зеркала с золотой рамой. Кто кричал, Олежа так и не понял – звон от крика растворился.
Вышла жена Нефедова.
– Итак, господа! – сказала она зычно. «Господа», уже привыкшие к такой маске, навострили уши, ставшие жесткими волчьими, а не мягкими лисьими. – Мы начинаем нашу игру в мафию! И, по нашей традиции, открывает игру наш доблестный ведущий!!! – Ох, как она орала... Корешков морщился и прятал голову в плечи, но крик жены Нефедова все равно бил по мозгу и пробивал, между прочим, череп. – Несмотря на то, что этой традиции всего несколько дней... Начнем же месиво!!
И она удалилась, щеголяя в смокинге и лакированных туфлях. Она единственная из всех ГЖГ, что могла ходить, не виляя задом.
– Где тебя носило!! – крикнула Вожеватова в строгом зеленом костюме и шляпе с пером цвета рыжей лисы. Затем с подачи Вожеватовой в Олежу полетела кость курицы.
– Придурок! – крикнула Вирджиния, дочь мэра и кинула в Корешкова помидором.
Олежа тоже начал.
Но не дрочить, а биться в конвульсиях, приседать, защищаться руками, закрывать пах от летящих в него предметов.
Если бы Олежа был опытным ведущим игр в этом клубе, он бы думал примерно следующее: «Ах да, сегодня же пятница. Ах да, сегодня же церемония. Или эта, как её... традиция». Но Олег был новичком, а посему происходящее для него было не работой, смешанной с рутиной, а унижением: в Корешкова кидали жратвой. Все. Для пущего задора пищей пулялись и прислуга, и трансвеститы.
Да, да. Именно они.
И самое главное – никто Олега не предупреждал. Такого Олег не ожидал точно. Никто не говорил Олеже, что теперь это входит в его обязанности.
Так постепенно ГЖГ и закидали Корешкова. Сейчас Олег и понял разницу между любовью и ее противоположностью. Несмотря на жратву, летевшую в него. Несмотря на крики ГЖГ, на их оскорбления, Олежа думал о Симе.
И более того – ему, которому обычно наплевать на унижения, лишь бы кормили, теперь было не все равно. Совсем нет. Олежа еще минут пятнадцать назад ликовал от мысли, что скоро он на халяву поест объедков. А сейчас нет. Он понимал, что Серафима...
– Хватит!!! – Закричал Олег, и надкусанное яблоко протаранило ему яичко, разгоряченное предыдущим действом в комнатушке с занавешенным зеркалом. Это зрелище одновременно возмутило и повеселило ГЖГ, и те начали смеяться и возмущаться, одновременно.
– Как ты смеешь нам перечить, смерд! – завизжали ГМГ. Они были решительно настроены, между прочим! и Олежа стал получать халявную жратву вдвое сильнее. Более того, ГЖГ настолько разозлились на него, что стали кидать и... приготовьтесь... ЕДУ НЕ ОБЪЕДЕННУЮ!!! ХАЛЯВА!!! ЦВЕТНОЕ КРУЖЕНИЕ ЕДЫ РЯДОМ НЕ МОГЛО НЕ РАДОВАТЬ!!
Корешков никогда не чувствовал себя таким убогим и ущербным. И это – человек, который всю жизнь ото всех слышал зычное слово «дебил». Хотя чаще всего оно звучало как «дЫбил». Но не важно.
.
.
.
Черно-белая камера показывает прямоугольного здорового детину, которого закидывают снедью представители какого-то третьего, неизвестного науке пола. Ошметки летят до потолка, адресат обстрела – зарывается ниже плинтуса. Крик, свист и улюлюканье эхом разносится от оббитых деревом и бархатом (единственная цветна вставка в записи) стен.