– Разрешите войти, товарищ мер? – сказал один из слуг ГМГ. Непонятно зачем, ведь он уже и так вошел.
– Разрешаю. – Сказал Берлименко.
– Товарищ мер, чай.
– Одна ложка?
– Так точно! – сказал слуга Берлименко, передавая чай господину. Тот пьет.
– Моча какая-то. Шаг ко мне, – и Берлименко выливает на слугу содержимое стакана, – рот открой, держи зубами. Неси на кухню и скажи, чтоб такой чай больше не приносили.
.
.
.
ГМГ никак не отреагировали. Они смотрели.
На один труп Лососева-Маленького.
На двоих сотрудников жандармерии, обрисовывающих тело мелом.
На трех трансвеститов, сидящих понуро на нарах-полатях.
На четырех видных специалистов по убийству. Они отходили от вчерашнего путешествия, где после капельиз Логова закономерно превратились в тараканов, которые ползают по трупам. Видных тараканов по трупам.
На пять сидевших проституток. Сидящих, простите.
На шесть необъятных баулов грязного белья.
На семь уличных транспарантов рядом с трактиром. Семь надписей на них: «Мы требуем переименования города!!», «Наш маяк – седьмой, а не старый!!», «Мы – 7Б, а не Старые Башни!!» и прочее.
На восемь черных кошек тут и там, но, возможно, их было больше.
На девять полицейских собак.
На десять заповедей висящих над кроватью проститутки Зины, которые она принесла со второго этажа.
На одиннадцать черных зонтиков над головами митингующих.
На двенадцать масок арлекина.
На тринадцать масок черта лысого и не лысого.
На четырнадцать масок короля.
На пятнадцать масок дамских, в кружевах.
На шестнадцать масок пьяного бродяги.
На семнадцать лиц действительно пьяных бродяг.
На восемнадцать фоторепортеров.
На то, как девятнадцать раз звали митингующие главных мужей города.
.
.
.
Но те не спешили выходить.
.
.
.
Во многом был виноват один.
Один орешек.
Им подавился Лососев-Маленький, да так профессионально подавился, что умер. Нельзя шутить с орешками. Потому что если не справишься с ними, то вот такая позорная смерть.
Один орешек.
И конец целого знатного рода.
.
.
.
Проститутки ждали клиентов. Трансвеститы ждали с моря погоды, Олежа...
Постойте, как тут оказался Олежа? Он же не был ни в одной из 19-ти групп. Он просто сидел тут, но его не посчитали. Один Олежа. Но число «1» уже занимает Лососев. Корешков ничуть не хуже, но погибший важнее.
– Видимо, Олежа особенный. Он вне чисел и групп, – сказала Барбара.
– Именно, – сказала Юнона. – Олежа рулит. Да!?
Она резко повернулась, заглянув в глаза увальню. Олежа отвернулся.
– А, между прочим, – сказал Корешков. – Мои мамаша и папаша так точно меня и называли!
– Числами да группами? – спросила Муся.
Все засмеялись, все: и мужи города Старая Б, и митингующие за переименование города в 7Б, и участники карнавала, начавшегося в городе рядом с седьмым маяком, который все называли Старой Башней. Все засмеялись, и проститутки, и трансвеститы, и летучие мыши и не летучие кошки черного цвета под часами, застывшими по нелепой ошибке природы.
Даже Олежа немного хохотнул. Конечно, он вовсе не хотел смеяться сам с себя. Корешков просто хотел возмутиться, но понял, что это будет излишне, и нужно как-то помягче выразить свое недовольство. А потом он хохотнул снова. А потом еще и еще, и вот уже Олежа на полу, с надорванным животом, и вот к нему уже приблизились четверо специалистов по убийствам.
– Довольно! – заорал Олежа.
– Все готово, нужно звать шерифа. – сказал первый из видных специалистов по убийствам. .
То же самое сказали трое остальных.