Моль настолько обожала шерсть, шерсть, шарсть, что даже если бы была человеком, все равно бы жрала волосы.
Представьте себе человека, делающего набеги на парикмахерские и жрущего остриженные только что волосы с пола? Или же атаку на магазин мехов? Вопль продавщиц, бегство поситителей, и акт поедания шубы.
Человек-моль – это отвратительно. Не думайте о нем.
.
.
.
Моль села на кожу Василевича. Бедная животинка не знала, что даже маленькое прикосновение лапочек к телу Андрея это…
КАК ЖЕ ЭТО БОЛЬНО, МЛ*ДЬ!!!
Андрей уничтожил зверька одним хлопком. В ту же секунду Василевич взвыл, скукожился. Все познается в сравнении, и сравнение прикосновений моли к коже и удар собственной ладони, хлесткий и резкий, окончательно отдавало предпочтение первому.
Помимо Андрея его боль, казалось, почувствовали и Хозяин, и коллеги по театру, склоненные над ним, лежащим на красном бархате кровати Петровича, и даже выставленные за дверь домочадцы Хозяина, все восьмеро. Нет, не было такой прямо эмпатии – явления, когда чужие чувства переживаются, как свои. Но достаточно было посмотреть на Андрея сейчас, что бы, как минимум, поморщиться от боли.
Иллюзия того, что ВОЛК содрал Василевичу кожу конечно же оставалась только иллюзией. Никто не может выжить без кожи, уж очень это полезный орган. Вопрос лишь в состоянии кожи. Она на физическом уровне отделяет человека от внешнего мира. Она это сигнал того, что кто-то пробрался слишком близко, когда уже ни зрение, ни звук, ни обоняние не так важны. Кожа – это границы. Границы тела твоего и тел других. Ощущение тела – это ощущение того, что на коже и под нею.
А тело не умеет врать. Нет, даже не ищите такого случая. Никогда не наврет тело, о том, что наврет наш язык, невольный перед нашими иллюзиями. Когда вся твоя жизнь – вранье, выдумка, бред, попытки подогнать чудесный внутренний мир под гнилой мир внешний – то кожа начинает кричать. Что бы все видели, что ты есть на самом деле. И что бы ты видел.
Когда твоя жизнь – сплошной саботаж, самодиверсия, кожа тоже кричит.
Когда ты стараешься вылезти за её пределы, прыгнуть выше головы – тоже крик.
Кожа это персона. Внешность. Оболочка. Наш ответ тем, кто кидает на нас взгляд.
Кожа для актера – инструмент. Но даже инструменты могут поломаться.
Юнона, Барбара, Хозяин – смотрели на Василевича. Точнее, Дятлов, Иванов, и Петр Петрович. Ибо сценические амплуа их висели в шкафах, а послевкусие сцены давно смыто в канализацию струйками душа, промыто изнутри потоками кофе и выкуренно пачками сигарет. До нового выступления было три часа. 180 минут. 10 800 секунд. Ощущалось это – как безконечность.
Нет, кожа была. Но что это была за кожа… Боже, вам лучше не знать.
Красные язвы, покрытые бардовой коркой. Это ппц был. Жопа. Срака.
Язвы, гнойники и ссадины.
Выступать с такой кожей было нельзя.
– Выступать в таком виде нельзя. – Молвил Хозяин.
– Выступать в таком виде нельзя. – Проговорила Барбара.
– Выступать в таком виде нельзя. – Сказала Юнона.
Дети и жена Петра Петровича что-то тоже кричали. Это была смесь из всевозможных человеческих звуков, различить что-либо в этом сонмище невозможно. Андрей и не пытался. Василевич плакал и навзрыд при чем. Рыдал. Жевал сопли. Как девочка, но его любимая девочка не желала приходить.
Черно-белая дрожащая камера идет помехами, за которыми мы видим девочку в голубом платьице, с рыжими волосиками, в чулочках и туфельках. Девочка стоит перед лесом. Дубы и тополя, еще пока редкие и не смелые, трепетают от ветра, ровно как и платье девочки. От экрана веет холодом, пока камера не зашаталась и мы увидели девочку спереди.
Ну и взгляд.
Ну и взгляд, мать вашу.
Боже, уберите это!
Перед девочкой блестит металлом нож. Девочке не холодно. Нож – кухонный.
Конец съемки.