Фух, во время, Я чуть не обделался.
Андрей плачет, девочки смеются, кричат свои ноты. Жена Елена что-то шепчет Хозяину своему и троих травести. Травести в шоке. Один курит, другой посасывает абсент из фляги. Потом – смена караула. Хозяин кивает в такт шопоту жены, хлопает себя по плечу (на плече села моль, любовница той другой моли, которая тогда села на кожу Андрея и была прибита, которую я тогда сравнивал с человеком-волосоедом, не думайте о нем) и говорит:
– Бинго!
– Бинго! – подхватили травести. Даже у Андрея, который на секунду стал Мусей, немного пошевелились губы.
– А что бинго-то? – сказала Юнона-Барбара.
– Мне тут прошептали, что язвы то эти можно закрасить!
.
.
.
Немая сцена.
.
.
.
Это она пока еще немая. Нет вокруг неё огоньков фотоаппаратов и возбужденных блестящих глаз. Не стучит по ней каблуки актеров. Не дымят спецэффекты и сигары в сытых ртах зрителей. Не трепетают веера и ресницы дам. Не кричат со сцены «Салют!», «Гуд ивнинг!», «Время шоу!», «Нам нужны смельчаки!», да что только не кричат со сцены.
Муся кричала «ВОЛК! ВОЛК!». Точнее, это ей так казалось, на самом деле она шептала это, перебирая в руках бисер из разбитого #каллейдоскопа. Она разбила его только что. Он хрустнул и на паркете перед сценой образовалась разноцветная блестящая россыпь. От удара в помещении здохла одна моль, вздрогнул один Хозяин, упала одна картина с гвоздя на стене, на которой была нарисована разноцветная блестящая россыпь.
ВОЛК… ВОЛК…
Хриплый крик из кричащего и визжащего детства. Все детство все дети кричали и визжали что-то, бегали, прыгали, радовались жизни, познавая её. Вы ведь тоже такими были. И Андрей был. Пока в его жизнь не пришел…
ВОЛК! ВОЛК!
Нет, этого никто не кричал.
А вот к Андрею подходят Юнона, Барбара, и Хозяин. С трех сторон, как тигры подкрадываются к зебре. Зебра что-то шепчет, чешется, ох, как чешется, ох, как жжется и болит.
Черно-белая дрожащая камера показывает, как две дамы и мужчина во фраке гримируют парня перед немой сценой. Парень плачет, ему больно от прикосновения нежных кисточек с краской.
Конец съемки.
Штукатурка, белая как смерть и соль, как белая смерть, белее белой соли и смерти, оседает на красной коже.
Вроде, прилепилась.
Юнона и Барбара отходят, Хозяин умиляется, с улыбкой разводит руками – слишком удачно в этой комнате исчез Андрей и появилась Муся.
Игра, стало быть, игра!
Рис и Авось взяли Бурлескман за руки (Кисти рук были мало повреждены), потянули на себя. Муся приняла сидячее положение. Потом Юнона встала на кровать за спину Муси, взяла её под мышки. А Барбара свесила ноги Муси на пол, и затем они с Авось рванули Мусю вверх. О, чудо – травести поднялся.
– Как себя чухаешь? – спросила Барбара.
– Стою! – сказала Муся и её коллеги по помадному цеху отпустили свои руки-крепления. Бурлескман осталась стоять, и более того, это была именно Бурлескман а не какой-то там Василевич. Хозяин все понял, ахнул, закрыл руками рот.
– Темпо, темпо! – Сказал он, и травести дали темпо. Даже Андрей, то есть, уже Муся. Что-то вот такое веселое вырвалось у них троих, и Петенька понял, что как-то вот налаживается все, короче.
.
.
.
А потом в зал кафе, где сегодня выступает балаган «Персона», пришли люди. Они приходили пачками, группками, не сразу, по чуть чуть, вспышками. Люди заходили и садились. Некоторые перед этим ухаживали за своими дамами, некоторые – сразу щелкали пальцами, некоторые курили, а еще были те, кто оказывался официантом и в общем то – был тут и до этого, они реагировали на щелчки пальцев, и чего изволите, да, отличный выбор, это вино лучше перед десертом.
А потом выключились огни. Они погасли резко и с намеком на дерзость. Темнота придала травести уверенности, и даже Муся по другому стала стоять в полумраке. Поза её изменилась, глаза чуть покосились в хищном закосе, кому какое дело на слой штукатурки у неё на морде.