Мелочи.
Пустяки.
Мы все умрем.
Не думайте о человеке-моли.
.
.
.
Не думайте о нем.
.
.
.
Итак, наши пиголицы поют. Зал рукоплещет. Надрываются динамики. От микрофонов, где голос этих куриц касается металла, до упругого круга в динамике проходит напряжение, врывающееся в уши слушателей.
Они рады и довольны.
И они все понимают и знают, в чем подвох. Но никого это не волнует. Старая Башня – это один большой подвох, обман, афера. К тому же ещё и дождь пошел.
В шуме дождя из открытых окон улавливался знакомый говорок города Старая Башня. Он не пассовал даже перед звуком со сцены, усиленным микрофонами и динамиками. Он состоял из рыночных сплетен, стука копыт цыганских извозок, криках «Держите вора!», еще рыночных сплетен, из свиста, из улюлюканья, из шума дождя, в конце концов. А еще там дымили трубы и дохли собаки.
Фон помещения.
Следите за фоном помещения.
Звуковым фоном.
Вот пропорция: нужные звуки и ненужные звуки.
Нужные звуки – это звуки сцены. Она, конечно же, понятие абсолютно бестолковое и непотребное, но все же, сейчас, её слушают и ей внемлят, точнее – её представителям, трем травести, привязанным к крестам кукловода невидимыми веревками.
Не нужные звуки – говор города.
Вот вся пропорция – не нужные звуки стали вытеснять нужные. Дамы завертели головами, господа – пальцами у висков: из говора города вырывался вполне себе четко крик одного из носителей этого самого говора города.
Кто-то кричал.
Микрофоны пытались заглушить это. Тщетно.
И этот кто-то ворвался в банкетный зал, и бегал, кричал ,прыгал на столы, подскальзывался на скатертях, сбивал башмаками блюда, разбивал подошвами бокалы и бутылки, да они и сами бились от такой близости, доводил дам до истерики и господ до бешенства, представление сорвано в гавно, в хлам, в плинтус, в компостную яму.
Кричун, ну конечно, это был Олег, больше в мире нет таких придурков, кричал только одно.
Он кричал, задыхаясь от гнева, страха, поноса и повышенной слюнявости. Вы спросите, как от поноса можно задохнуться? Просто: вам надо бежать и кричать, а хочется, простите, на горшок. Дыхалки и так нет, а тут задача убежать, да еще и не обосраться. Дыхалки не хватает, а на то ,что бы держать какашки при себе, когда они требуют выхода через заднюю калитку, нужно много дыхалки. А тут еще и кричать, бегать и кричать снова.
Что же кричал Олег?
Да то же, что и Муся.
Они оба кричали:
ВОЛК! ВОЛК!
«Тамара»
Это сцена 19.
В ролях:
Тамара.
Остальных в сцене нет. Не нужны Тамаре остальные.
Читать голосом самодостаточным, сильным и независимым.
Тамара любила цветы.
Она любила шоколад, прожаренный в турке кофе и сливки.
А еще она могла часами грустить, как умирающий суслик в пасти удава.
Тамара не ходила гулять, как не звали её ребята, чем разогревала интерес.
А еще Тамара лучше всех в округе заваривала чай.
И думала о любимом.
.
.
.
О любимом попугае Луисе, которого любила больше всего на свете. Кроме себя, конечно.
Было Тамаре 42. Весила Тамара в два с половиной раза больше.
.
.
.
Тамара работала в психушке уже 30 лет. Ей было плевать на то, где работать. Где бы она ни появлялась, она сразу же изживала всех женщин, соблазняла главного мужика и держала на расстоянии-вожделении всех остальных мужиков. А еще она всегда таскала с собой клетку с попугаем Луисом. Назван был попугай в честь любимого добермана Тамары, который издох, и, поскольку нашей героине было в лом гулять с собакой, она купила попугая и назвыала его Луисом, что бы не скучать по Луису. То же самое, только гулять не надо и жрет меньше.