Идеальная пропорция: палаты №1, 2, 3 – заполнены, оставшаяся – пустовала полностью.
Это было символично.
Полная пустота палаты перекликалась с полным отсутствием у неё определительных знаков. Никто не знал, когда от палаты номер 0 отпала табличка. Никто не понимал, почему палата номер ноль находится между второй и третьей, которая по идее должна быть четвертой. Но авыходило так: раз, два, пустота, три. Так палату и называли, «пустой». В неё всегда ложили в последнюю очередь. Как будто бы подтверждая название.
Вот и сейчас.
Тык приятно щурился, открывал глаза разве что иногда, когда чихал. Нельзя чихать с открытыми глазами, но у Тыка все было наоброт: он мог все видеть с закрытыми глазами, но чихал с открытыми.
И сейчас он чихнул так, что все сразу изменилось: леска на удочках порвалась, дверь открылась, Тамара вперлась и свет включился.
– Иван Иванович, к нам новенький. Острый. Параноидальный. Психоз, между прочим. Острый. И оно – еще и галлюцинирует!
– Вы сказали два раза «острый», Тамара. Зачем? М?
Тамара захихикала. Она была чуть моложе нашего психиатра. Но совокупляться любила не меньше его. Вопрос Тыка был частью их игры: психиатр подозревает Тому в долбонутости, Тома хихикает и оправдывается, что нет мол, я здоровая и нормальная типа. Иногда Тома смела переходить в контрнаступление, вот и сейчас:
– А вы то чего в темноте сидите? М? – промур-мурлыкала Тамара.
Тык замялся и обрадовался, что Тома вышла. Она обожала мстить ему, указывая на его отклонения. И это все – в психушке.
Кряхтение, и Иван Иванович Тык встал. Скрип половиц – и врач пошел. Стук каблуков о паркет коридора – Тык вышел в свет. Он прошелся мимо зеркала, отвернулся к противоположной стене, что бы не нароком не увидеть отражение боковым зрением, эту отвратительную внешность моржа: налитые пухлые щеки, приплюснутый нос, пухлые губы. Клыков не хватало, и налитых черным глаз. Взгляд Тыка, конечно, был человеческим, а не моржовым. Но это не означает, что он был обычным. Взгляд врача из главгорбольницы знали многие. И не желали встречаться с ним снова. Уж больно он больно жалил. Внутренности просверливал. До костей просвечивал.
И врач Иван это понимал. Потому что точно так же его жалил и собственный взгляд. А остальное – мелочи. Психиатр искренне считал себя очень красивым. Моржи, что ли, красивыми не бывают?!
В палате номер пустота лежал огромный человек. Не толстый, не пузатый, не широкий, не накаченный. Именно огромный. Шкаф. Даже ремни, к которым был приавязан пациент, не внушали ощущения безопасности. Впервые за тридцатилетнюю практику.
– Как вас зовут, почтенный.
Как обычно, молчание.
– Олег Корешков гэта. – Защебетала Тамара. Она все и рассказала Моржу-Тыку. Тот почесал рукой затылок, взял у медсестры ручку и почесал ею бумагу, оставляя чернила.
– Колоть. – Вот и вся фраза. Да, больше Тык ничего не говорил. Собственно, это было его обычное занятие, тыкать в людей иголками. Он называл это методом Тыка. Тамара, к тому же, все и так знала. Опыт не пропьешь, даже если речь идет о Томе. Морж продолжил:
– А теперь – аут.
Тамара знала команду «аут» и повелась, поддалась, подвыплюналась из помещения. Тык же был. Он – смотрел. Его взгляд был на Олеге. Олег не мог не почувствовать.
Это была связь. Молчание не сколько не портило или нарушало её. Взглядом Тык тыкал в человека и по налаженному каналу передавал все, что нужно.
Он спрашивал.
Олег не желал отвечать.
Врач повторял вопрос.
Олег стоял на своем.
?
...
?
...
?
...
Морж смотрел.
Олег насупился, набычился, хмурил брови, старался не расплакаться – это так он пытался пересмотреть Тыка. Врач отдавал Олегу должное – у Корешкова более-менее получалось.
Наконец-то врач сказал:
– Где ваша Сима.
– Вот же она. Стоит у окна и плачет. По вашей милости. Так плачут ведьмы перед сожжением. Они пытаются понять и простить своих палачей, но тщетно. Нельзя понять ведьме охотников на ведьм. Игра от этого не состоится.