– Представляю.
– Нет, не представляете. У вас, гражданин, абсолютно точно на тумбочке морфий. Я это чую всем своим искорёженным язвами нутром. Что-что, но такие вещи я нахожу всегда. Как и вы, видимо.
– Я не нашел. Мне дали. – Фыркнул Олег.
– Однако баночка полная. Вы сказали «представляю», но как может человек с морфием представлять боль? Вот теперь я скажу «представляю». И добавляю частичку «Не».
– Вы всегда так говорите запутанно?
– Может оказаться, в дальнейшем, что да, но я не думаю, что буду говорить много. Хотя много – это не значит «сложно».
Корешков разхохотался. Этот тенор (кстати, голос очень знакомый) из перебинтованного тела умудрялся передавать ощущение беззаботности даже в таком неудобном и нелепом положении. Впервые за последнее время Олег смеялся искренне и весело. Не было ни измученности, не наигранности.
– Что же вас сюда привело? – спросил Корешков.
– Кошмары наяву. Но, знаете, я не жалуюсь.
– Я тоже. Вам больно?
– Очень. С меня живьем сдирает кожу. А у вас практически опиум. Опиум, гражданин!
– Вам не дают?
– Я удивлен, что дали вам.
– Уж сильно орал.
Мумия вдруг заорала так, что Олег вздрогнул. Ремни на запястьях снова сдавили кожу, как будто бы он хотел закрыть голову руками. Не смог, ремни вернули все на свои места.
– Слушайте, заткнитесь!! Иначе сюда придут…
Открытие двери запнуло Олега на полуслове, в проеме показалась Тамара.
– Чего орешь то, бесноватый!? Ишь, моду взял! Ишь!
– Официант, морфина мне. Плачу любые деньги. – Сказала мумия. Она моментально успокоилась, в ту же секунду, когда увидела Тамару.
Тамара запнулась, не знала, как на это отреагировать. Хотела сначала расхохотаться, потом посчитала, что лучше разозлится, вернее – изобразить недовольство. В результате такое противостояние свело все эмоции на нет, и медсестра промямлила:
– Вам не положено. – И сразу же забили её каблуки по линолеуму коридора. Она даже не хлопнула дверью.
– Вы смелый человек, однако. – Сказал Олег и представился.
– Андрей. Приятно. Знакомство – приятно. А вот все остальное – нет.
– Сочувствую.
– Дайте морфия.
– Невозможно. Вам это навредит, во-первых. Мне – тоже, во-вторых. Наш врач ясно дал понять, что оторвет мне руки, если буду делится этой гадостью.
– У нас с вами совсем разные взгляды на жизнь. Вы гадостью называете блаженство.
– Бывает.
Корешков сказал это резко, жестко и Андрей почувствовал. Замолчал. Корешкову даже стало чуть стыдно. Вроде, Андрей этот к нему тянулся, в любом случае – из-за скуки, боли и надежды на опиумный кайф. И Олег решил все же разбавить постылое молчание палаты.
– Что вас сюда привело? – спросил Олег со спазмом в горле. В результате слова скомкались и прозвучали тихо слишком тихо, что бы привлечь внимание после паузы в диалоге. Пару минут Андрей не отвечал, а Корешков чувствовал себя в нелепой ситуации и не решался повторить. Но мумие Андрею тоже было скучно и тоже хотелось жаловаться.
– Иллюзии меня сюда привели. Только у меня это уже кошмары. Дайте морфий.
– Хватит клянчить! – Олег зарычал, и сам удивился своей реакции. ВОЛК охотится за ним, а он становится ВОЛКОМ.
– Боль заставялет. Вы клянчите у врача сохранить свою галлюцинацию, я клянчу обезболивающее. Может, врач что-то выпрашивает у кого-то. И тамара наша. И санитары. Все. Я просил у того, кто порезал меня, не трогать кожу. Уж очень она чувствительно и важна для меня. Он не слушал. Видимо, обиделся, что поначалу не признавал его право на жизнь. «Ты не настоящий, не настоящий». Все, как у вас. Не стоит недооценивать иллюзии, они гораздо осязаемее, чем нам кажется.
– Кто же вас порезал?
– Я в сумасшедшем доме, а посему так и скажу, как есть: ВОЛК же огромный и порезал. Он был сегодня в палате. Одноглазое существо, похожее на волосатого человека с красным глазом и черными когтями. Нападал на вашу Симу. И не надо придуриваться, что вы меня не узнали, Олежа. Снова мы с вами неожиданно на ты, но хрен с ним…
***
Утро дня десятого началось как-то примечательно. Оба завсегдатая палаты, и Андрей, и Олег – по прежнему не могли поднять шею и осмотреться. Про иное движение вообще не шло речи. У Олега по мышцам гуляла истома, у Андрея на коже пекла скорлупа.