Входит Тамара. Пыхтит, храпит, излучает похоть. Пусть и завуалированную дециметрами жира, но вполне себе женскую, текучую. У Андрея и Олежи было негласное соревнование, о котором бы они в жизни не признались бы. А именно – к кому же Тамара подойдет первым.
Сегодня, утром десятого дня пребывания Олега в больнице и седьмого дня пребывания в больние Андрея Тамара не подошла ни к кому.
То есть, она, конечно же, куда-то да подошла, вот только ни Олегу, ни Василевичу от этого было ни холодно, ни жарко.
«Какого черта?!» – вот продукт их мышления. Они сказали эту фразу оба молча, про себя. Они сказали это агрессивно и жадно. Так ребенок требует соску. Но соска Тамары принадлежала к кому то другому. Феромоны ревности и соперничества сочились в комнату из кожи Муси и ноздрей Корешкова.
То был не единственнвыцй удар. Тамара поменяла местоположение. Но ни Андрею, ни Олегу она не досталась.
Проклятье. Еще один в палате.
И еще.
И еще.
Их четверо, черт подери.
Тамара ушла, дверь хлопнула сама, ибо сквозняк тянулся от деревянной треснувшей рамы окна до деревянной треснувшей рамы противоположного окна.
Никакой сквозняк не выметал вонь поэзии в помещении. Василевич принюхивался, Олег откашливался. Потом Василевич стал откашливаться, а Олег начал принюхиваться. Потом же оба откашливались. А через пять минут – синхронно принюхивались.
А потом над Мусей возникло лицо. Наивное лицо, очевидно, и являющееся источником поэзии. Василевич попал в точку. Лицо заговорило:
– Что ж, первый день существования в больнице.
Я поражен унылостью и сыростью сих стен,
Что бередят мои глазницы
Не ожидающие добрых перемен. – Сказало лицо приятным баритоном и отошло от Муси.
.
.
.
.
.
.
.
.
– Закройте рот,
Любимец толп
И столпотворений. – Сказали с другой стороны палаты. Говорили зычным басом:
Мне ваши сопли
кушать
ни к чему.
Когда дошло уже
до словопрений.
Так надо
делать
по уму.
– О чем вы шепчете украдкой
Почтенный и любимый мой?
Не вы ли бешенной лошадкой
Таранили вражину головой? – спросил тенор. Бас ответил:
– Я озабочен
нашим
положением.
Не стоит
путать
заточенье и кутеж.
Сейчас то мы
отнюдь
в литературном клубе.
А в месте,
где
свободно не уйдешь.
– Согласен с вами и не отрицаю.
Вы очевидны, но нисколько не смешны.
Быть может, мы взаправду прокляты богами…
– Заткнитесь, ша!
Я смею
запретить вам
трусость.
Злой рок,
недобрый вымысел
и прочий буржуазный бред –
Претит мне.
До озноба.
Но измучась,