Я понимаю, что спасенья нет.
.
.
.
Потом они молчали. Утро поэзии вызвало у Василевича и Олега разные чувства.
– Кто вы такие? – Наконец-то спросил Василевич.
– Мы – не признанные поэты. – Ответил тот, кто косил под Маяковского.
.
.
.
Немая сцена. Молчали долго.
.
.
.
– Ах, Олежа, ах, какая прелесть. Давайте послушаем. У меня от ихних стихов левая нога наконец-то шевелится.
– Слушайте сколько хотите. Я... Ну как бы... Воздержусь я, короче. – Промямлил Корешков.
– Ну и не слушайте, Олежа. – Фыркнул Андрей.
– И не слушаю. – Промямлил, но уже чуть четче Корешков.
– Не слушайте их. Не слушайте, не слушайте, не слушайте. – Согласно затараторил Андрей.
– Говорю же – я пас. – Олег уже чуть прорычал.
– Вот и славно. Не смейте слушать. Ни за что. Не слушайте, не слушайте...
Олежа взорвался так, как взрывается большой белый фурункул на лбу жирного купца из задницы мира.
– Господи, ты еще больше двинутый, чем я!!!! Тамара!! Тамара!!!!! Меня с сумасшедшим посадили!!
.
.
.
– Не посадили, а положили.
Ведь койки – это еще не нары.
И это место прекрасным быть может.
Пока не прийдут санитары. – Сказал угадайте кто.
Санитары таки явились. Они ворвались в палату номер «пусто» как тайфун, ураган, смерчь, торнадо, гром, молнии, землетрясение, шторм, пожар. Постояли немного как колоссы родосские, как эвересты, как эмпайр-стейт-билдинги. Почесали репу – простодушно, простонародно, простофильно, просто почесали репу. Поняли, что ошиблись палатой и вышли.
Олежа уже не орал. Зрелише санитарских рож начисто приковало его язык к сжатому анусу. Как это оказалось возможным, анатомической науке неизвестно, но Корешков справился. Когда страшно – не до анатомии.