Ради этого я готов был принять его выбор. Кем бы ни была моя будущая мачеха, я обещал себе — одобрить. Знал, что иначе расстрою отца. А этого хотелось меньше всего. Надоело видеть его потухший взгляд, ссутулившиеся плечи, тяжелую походку. Я жаждал впитать в себя искрящийся жизнью смех, который в последнее время слышал все чаще. Хотел увидеть, как горят глаза, наполненные смыслом жизни, как распускаются крылья за спиной, как отец начинает новую счастливую жизнь.
В свои сорок пять он встретил женщину, готовую скрасить его старость, и я действительно хотел поддержать его выбор, сказать, что рад за него, пожелать семейного счастья. Даже готов был бросить прежнюю жизнь безбашенного студента и взяться за семейный бизнес, дав отцу возможность больше времени проводить с возлюбленной. Мечтал отправить их в круиз вокруг света, организовав тем самым медовый месяц. Но моему подарку не суждено было осуществиться. Ведь, сколько я не представлял свою будущую мачеху, я явно не ожидал увидеть рядом с отцом эту маленькую хрупкую девочку с глазами ангела, способными разбередить душу, вывернуть ее наизнанку. Она могла быть, кем угодно: новой прислугой, сводной сестрой, да даже просто мимо проходившей, но никак не… Дьявол! Это просто какой-то бред. Она и мой отец? Да, о чем, черт возьми, они думали? Хорошо замешкался лишь на мгновение. Тогда, как никогда, был несказанно рад своему умению — скрывать эмоции за маской безразличия. Натянув на лицо усмешку, я решил подумать обо всем потом, а тогда, как и обещал — принял. Вернее сделал вид, что принял. Вот только девочка оказалась не глупа. Слабый огонек смятения в зеленых глазах и дрожащая ладонь в моей руке выдали с потрохами ее волнение и страх. Но, не смотря на это, она не отвела взгляд в сторону. Смотрела в упор. А я отвечал тем же.
До сих пор перед глазами ее белое, как лепесток лилии, лицо. Я бы не назвал Элину красивой. Нет. Видел и красивее. Но ее миловидность подкупала своей невинностью и простотой. А широко распахнутый взгляд беспокойных глаз в сочетание с обрамляющими все лицо черными кудряшками делали ее похожей на пятилетнюю крошку, чьи тонкие черты лица трогали до слез. Вот только не в нашей с ней ситуации.
Сейчас, пытаясь выкинуть из головы въевшийся образ маленькой девочки, я все больше недоумевал, что могло быть общего у этой тихони с моим отцом. И чем больше об этом думал, тем тошнотворнее становилось на душе. В голове не укладывалось, что какая-то малолетка могла по-настоящему испытывать чувства к отцу. И дело было не в том, что отец был плох собой или не достоин. Нет. Просто разница в двадцать пять лет говорила сама за себя. О какой любви могла идти речь? Мое и без того твердое убеждение, что любви нет, укоренилось во мне с новой силой. Я-то, в отличие от отца, не был до беспамятства влюблен и мог соображать трезво и рассудительно. Я понимал, что здесь не пахло любовью. За ангельской внешностью и глазами ребенка скрывалась охотница. Запудрив отцу мозги своей псевдолюбовью, эта вертихвостка надеялась обеспечить себе достойное будущее. Другого разумного объяснения я не находил. Отец же в силу своей влюбленности, не видел очевидного, продолжая верить в то, что Элина — его судьба. Он купился на ее молодость. Вот только я не мог позволить ему обжечься. Мне была невыносима мысль, что однажды эта тихоня причинит боль самому дорогому мне человеку. Поживится за наш счет и уйдет, променяв его на более молодое тело с не менее толстым кошельком. А я знал, что именно так оно и будет. Вот только девочка просчиталась, не на того нарвалась. Я поговорю с отцом, достучусь до его трезвого рассудка, а если нет, то сам вправлю ей мозги. Или она оставит нас в покое, или я не оставлю в покое ее. Третьего варианта не дано. Будет бежать отсюда, спасаясь бегством. И обратного пути уже не будет.
***
Не изменяя своей привычке входить к отцу без стука, я распахнул дверь его спальни и вошел. Огляделся по сторонам, отмечая перемены. Никогда прежде в этой комнате ничего не менялось, кажется, я знал ее наизусть: каждый уголок, каждую вещь, лежащую на своем месте, каждую пылинку. А тут спустя столько лет такое перевоплощение. Комнату было не узнать. Новые стены, мебель, занавески, люстра делали комнату, похожей на королевские покои. В спальне стало слишком светло, слишком просторно, слишком приторно. К горлу подступил комок, захотелось на все плюнуть, развернуться и уйти. Но тут я вспомнил про одну вещь, которая всю мою жизнь простояла на прикроватной тумбочке отца, и была для меня подобием иконы. Я стал лихорадочно рыскать глазами по всем углам в поисках ее. Но фотографии матери нигде не было. Во мне начинала закипать злость. Я понимал, что если сейчас не уйду, то просто взорвусь, отыгравшись на первом попавшемся.