А.В.: Количество подписчиков у литературных "толстяков" медленно сокращается (как, впрочем, и вообще средние тиражи книг в стране), но одновременно наша аудитория в Интернете устойчиво растет. И притом речь идет не просто о случайных заходах - нет, счетчик фиксирует рост скачивания текстов. И эти аудитории - бумажная и сетевая, - насколько мы знаем, почти не совпадают. Это разные люди - в социальном и поколенческом отношении. Эмигранты читают по преимуществу именно электронную версию, а бумажную выписывают внутри страны и в основном не в Москве, а в провинции.
РЖ: Но ведь этот рост сетевой аудитории не приносит журналу никаких доходов...
А.В.: Никаких доходов, но и никаких финансовых потерь. Наши сетевые читатели все равно не выписывают и не будут выписывать "бумажную версию" журнала. Зато заново формируется определенная среда, готовая регулярно читать "Новый мир".
РЖ: А вы допускаете возможность постепенного превращения толстых журналов в чисто сетевые издания?
А.В.: Нет, я так не думаю, более того, я убежден, что те люди, что заходят в сетевой "Новый мир", интересуются нами не как одним из интернет-изданий, а именно как электронной версией "традиционного" бумажного журнала, обладающего достоинствами, которых лишены многие сетевые СМИ.
РЖ: Вы употребили слово "мейнстрим". Меня всегда интересовало, почему мейнстримом у нас называется именно то, что называется. По каким критериям мы его выделяем? По тиражам?
А.В.: Нет, я говорю о каких-то эстетических параметрах. Прежде всего, это литература не коммерческая, не жанровая, не фантастика, не детектив - то, что иногда называют "серьезной" литературой. Эта "серьезная" литература тоже достаточно многообразна, но думаю, что если мы отграничим присутствующие в ней экспериментальные крайности - Владимира Сорокина, литературу круга издательства "Ad Marginem" и т.д. - то и останется "мейнстрим". Мейнстрим в таком понимании - это и Владимир Маканин, и столь на него не похожий покойный Виктор Астафьев, и Борис Екимов, и Людмила Улицкая с ее качественной беллетристикой...
РЖ: А Улицкая разве не жанровая литература?
А.В.: Думаю, нет. Правда, ее положение сегодня немного напоминает Галину Щербакову, чья новая проза годами печаталась и печатается в "Новом мире", попадает в соответствующий "серьезный" контекст и выглядит вполне конкурентоспособной. Сразу же после этого ее романы выходят книжками, иногда в таких характерных аляповатых обложках, и уже позиционируются иначе - как "массовая" литература. То есть Щербакова как-то умеет существовать на самой границе двух миров.
То же касается и Улицкой. С одной стороны она "серьезный" прозаик, с другой - успешный, продаваемый беллетрист. Мы же прекрасно понимаем, что для того, чтобы люди подписывались на журнал, надо предлагать им нормальное чтение. Вот Улицкая - это как раз очень хорошее чтение .
При этом надо учитывать, что и традиционная наша аудитория неоднородна. Скажем, когда был жив Астафьев, то среди наших подписчиков были люди, читавшие Астафьева и не читавшие Улицкую. И наоборот. Есть те, кто читает художественную часть и не заглядывает во вторую половину. Есть те, кто просматривает только библиографию, рецензии, статьи и практически не открывает поэзию и прозу. Есть даже те, кто смотрит только поэзию. И мы стараемся удержать всю нашу аудиторию, не сужать ее искусственно. Поэтому, может быть, и возникает иногда ощущение некоторой эклектичности нынешнего "Нового мира", но этому есть свое рациональное объяснение (кстати, "Новый мир" второй половины 20-х годов тоже некоторые критики упрекали в эклектичности).
РЖ: А какие-то намеренные попытки расширить аудиторию вы принимаете? Скажем, публикацию Акунина можно рассматривать как такого рода попытку?
А.В.: Пьесы Акунина - "Чайку" и менее удачного "Гамлета" - мы действительно печатали, но это был, скорее, своего рода жест . Ведь пьесы как жанр мы обычно не печатаем. Для того, чтобы мы приняли к публикации пьесу, нужна особая причина, дополнительная мотивировка. В данном случае такой причиной было само имя автора. Возникал определенный "сюжет" - появление модного имени, да еще с хулиганскими экспериментами, в нашем контексте, в консервативном, казалось бы, журнале...
РЖ: Но в ноябрьском номере у вас снова напечатана пьеса...
А.В.: Но опять-таки - не просто так. "Первый мужчина" Елены Исаевой - это образец документального театра, нового феномена в зарубежной, а теперь и в русской драматургии. Не случайно публикация сопровождается большим послесловием автора, где она объясняет, что такое документальный театр, как она к нему пришла, как она работала над этой пьесой, состоящей из непридуманных монологов реальных женщин. И это авторское послесловие для нас не менее важно, чем сама пьеса. Пьеса плюс послесловие - это презентация нового явления, театра.doc.