А я сажусь к Василию, который, конечно, уже тут как тут.
Дома в сети нахожу ту книгу, возле которой залипла Третьякова. Оказалось, это аж четвертый роман цикла. Ради интереса почитал первый том – муть, конечно, как по мне. Джинны, духи, демоны и прочая нечисть.
Вечером с работы приезжает отец. Он в хорошем настроении, пока в хорошем. За ужином рассказывает что-то бодрое, а я жду, когда он закончит свою мысль. Затем сообщаю:
– Я вчера взял из сейфа сто тысяч.
Он вскидывает на меня взгляд, потом усмехается.
– Ну, спасибо хоть сказал. Правда мог бы и попросить. Вроде я тебе ни в чем не отказывал… На что хоть взял?
Это самое сложное, еще сложнее, чем просто признаться, что я залез в его сейф. Потому что представляю, как у него будет реакция.
– Я их отдал матери.
– Чьей матери? – спрашивает отец, но в следующую секунду и сам понимает. Лицо его разительно меняется, прямо темнеет на глазах. – Как она… вот дрянь… Где вы с ней виделись? Когда? Отвечай!
– В кафе возле школы. Василий ни при чем. Я ему сказал, что хочу выпить кофе. С ней он меня не видел. Разговаривали мы с матерью только там, внутри, он ждал снаружи.
Отец играет желваками, раздувает ноздри, дышит тяжело, смотрит на меня как на последнюю сволочь. Потом рывком смахивает несколько чашек и бокал со стола. Посуда летит на пол и со звоном бьется, но это его заводит еще больше:
– То есть, ты тайком за моей спиной встречался с этой… зная прекрасно, что она из себя представляет… зная, что она натворила… А потом еще и обворовал меня, собственного отца? Ради этой…
– Ты сам вчера сказал, что всё твоё – моё, – отвечаю невозмутимо. Я вообще почему-то сейчас абсолютно спокоен, хотя весь день до самого ужина нервничал и маялся. – И «эта» все-таки моя мать, какая бы она там ни была. Я не собираюсь с ней продолжать общение или что-то еще. Просто… она больна. В онкологии лечится. А эти сто тысяч я тебе потом верну.
– Да при чем тут это?! – выкрикивает отец, но я вижу, что гнев его уже стихает. – Не в деньгах дело, просто эта… – у отца явно рвутся наружу ругательства, но он сдерживается.
Затем уже спокойнее спрашивает:
– Это она сказала, что больна?
– Она. И справку показала. Выписку из онкоцентра.
– Ну конечно… справку она показала… – хмыкает отец. Потом снова смотрит на меня сурово. – Не ожидал я от тебя, Герман, такого. Разочаровал ты меня. Ладно, всё, ступай к себе.
37. Герман
Утром жду Третьякову у школьных ворот. Я ее завидел издали, как только вышел из машины. Вжав голову в поднятый воротник, она торопливо семенит по тротуару. Замерзла, наверное – по утрам еще холодно, да и куртка у нее совсем тонкая.
Перед ней плетется Чернышов. Лена его обгоняет, не приостанавливаясь, не поворачивая головы. Будто не замечает его. Проходит как мимо столба. Ну а я рад. Черный меня, конечно, уже не так оглушительно бесит теперь, когда сошел с ее орбиты. Но осадочек остался.
Чернышов видит ее, пялится ей в спину, но, слава богу, не окликает, не пытается догнать. Наоборот, даже замедляет шаг.
«Правильно, – думаю, – вот и не приближайся к ней. И смотреть на нее тоже нечего».
– Герман, привет. А ты чего не заходишь? Идем? – я едва не вздрагиваю от неожиданности. Оглядываюсь – это Михайловская. Стоит рядом, улыбается.
Окидываю ее слегка оторопевшим взглядом, потом говорю:
– Ты иди…
Михайловская, чуть наклонившись вбок, выглядывает из-за моего плеча, замечает приближающуюся Третьякову и на глазах меняется в лице. Но хотя бы сразу же уходит.
Я дожидаюсь Лену, ловлю ее взгляд, считываю все оттенки настроения, любуюсь ее улыбкой. У нее на самом деле чудесная улыбка. Светлая и очень нежная, как она сама. Я люблю, когда она улыбается. Тем более – мне.
Одновременно с Третьяковой к воротам подходит англичанка. Она приветливо здоровается с Леной, а меня сначала сканирует настороженно, затем сухо кивает.
– Герман, можно тебя попросить… – говорит Лена, когда заходим в гардероб.
– Проси, – разрешаю я с шутливой снисходительностью.