Обычно Третьякова ходит с распущенными волосами. Они у нее немного ниже плеч, светлые и слегка волнистые. А сегодня она убрала их в хвост. У нее, оказывается, уши не проколоты… и такая маленькая круглая мочка. А на виске крохотная темная, почти черная, родинка.
– Итак, работаем в парах. Вот вам карточки с вопросами по теме прошлого урока. Значит так, по очереди друг другу отвечаете на эти вопросы. Затем тут же карточку подписываете и ставите друг другу оценки. Пятерки абы как не лепите. Я проверю. Спрошу у двоих-троих на свое усмотрение. И если моя оценка с вашей не совпадет, разделю ее на обоих. Ясно?
Я поворачиваюсь к Третьяковой всем корпусом.
– Ну что, Лена, – спрашиваю, – расскажешь, какие бывают кровотечения?
Она бросает на меня быстрый тяжелый взгляд. И молчит.
– Кровотечение бывает венозное, артериальное, паренхиматозное, капиллярное, – отвечаю сам. Ну и в итоге рассказываю ей вкратце всю прошлую тему. А что еще делать?
Она лишь в конце нарушает молчание:
– Ты надо мной издеваешься?
– Даже мысли не было.
– Тогда что тебе от меня нужно? Больше меня ссорить не с кем. Я и так одна, меня и так все ненавидят…
– А тебе нужно, чтобы тебя все любили? Тогда зачем ты выступала против всех? Где логика?
Она снова бросает на меня взгляд, на этот раз долгий и полный ненависти. И ничего не отвечает.
– Новая тема – переломы, – вполуха слышу Бурунова. – Какие бывают… симптомы… первая помощь…
Третьякова открывает тетрадь и начинает писать под диктовку. А я наблюдаю за ней.
– Герман Горр! – окликает меня ОБЖшник. – Почему не записываешь? Всё уже знаешь?
– Ну да.
– В таком случае к доске. Вместе с Третьяковой. Продемонстрируешь наглядно свои знания.
Третьякова, встрепенувшись, округляет глаза, но возражать ему не смеет. Мы оба подходим к нему, только она заметно нервничает.
Бурунов выдвигает на середину кушетку, на которой обычно показывает нам эту самую первую помощь чаще на манекене, но иногда и на ком-то из наших. И объявляет:
– Третьякова ложится. У нее сломана голень.
Она стоит в нерешительности, и он повышает голос:
– Третьякова ложится!
Она, поколебавшись, присаживается, а затем вытягивается вдоль кушетки. А я стою над ней, как на сцене.
– Итак, ситуация. Вы ходили с ней в поход. В горы. Вдвоем. Она падает и получает травму. Открытый перелом. Никого рядом нет. Горр, твои действия?
– Уложить. Чтобы рана не контактировала с внешней средой, одежду снимать не надо.
– Какая жалость, – выкрикивает Ямпольский. Прокатываются смешки, но тут же затихают. Бурунов встает из-за стола и нацеливает в Ямпольского палец.
– Следующим пойдешь показывать свои умения ты, Петросян. А если услышу еще хоть звук, вылетишь отсюда вон. – Потом оборачивается ко мне. – Продолжай.
– Если есть кровотечение, нужно его остановить давящей повязкой выше раны. Ну или зажать пальцем артерию. А чтобы обездвижить, надо наложить шины с обеих сторон от перелома, выше и ниже. Прямо поверх одежды.
– А шину где возьмешь?
– Сделаю из любого подручного материала.
– Ну, давай делай. И накладывай. Живее, Горр! Ей больно, она мучается! Торопись!
Я оглядываю класс. Беру у Бурунова со стола линейки, какую-то тряпку. Больше ничего такого не нахожу и снимаю с себя галстук. Потом наклоняюсь к Третьяковой с этим дурацким набором и вдруг понимаю, что волнуюсь. Как будто у нее там и впрямь открытый перелом.
Несколько секунд примеряюсь, прежде чем коснуться ее ноги в тонких капроновых колготках, и наконец что-то там сооружаю на автомате, прикладываю, обвязываю, сначала тряпкой, потом галстуком. Затем смотрю на нее – а она вся пунцовая. Лежит, глядя куда-то вбок, на доску, а сама обеими руками стиснула подол юбки и прижала к бедрам так крепко, что он натянулся. Как будто я стал бы под подол к ней лезть.
– Поясни, почему именно сюда надо накладывать повязку? – не отстает ОБЖшник.
– Потому что… – голос звучит хрипло – в горле пересохло. Я сглатываю и договариваю: – Чтобы не задеть место перелома.
Наконец Бурунов отпускает нас. Я сажусь, перевожу дух. Сердце все еще колотится. Третьякова тоже поднимается с кушетки и сдергивает с ноги мою импровизированную шину. Молча возвращает мне галстук, а я так же молча сую его комом в карман.
***
После уроков меня тормозит Михайловская.
– Герман, мы ведь договорились с Третьяковой не разговаривать. Всем классом. Ты же сам тогда говорил, что накажем ее. И что получается? В пятницу ты ее увел, а сегодня…
Я ее не дослушиваю, огибаю и иду дальше. Спускаюсь в гардероб, а там как раз она – Третьякова. Одевается. Замечает меня и сразу отворачивается. Но из школы мы выходим почти вместе. Она – впереди, я – следом.