– Нет! – слишком поспешно и резко выпаливаю я. Но тут же тушуюсь и продолжаю уже тихо: – Извините, Олеся Владимировна. И спасибо вам большое, только не надо никому ничего говорить. Вы обещали, – напоминаю ей. – Я не хочу, чтобы знали, да… особенно Герман… Но дело не только в этом.
– А в чем?
– Тот фонд, который взялся за сбор денег для нас… там, в общем, свои правила. И по их правилам нельзя вести параллельный сбор. Какие-то фонды такое допускают, но вот тот, который нам помогает… словом, нас предупредили, что делать так не стоит.
– А зачем тогда вы выбрали его? Ведь эффективнее, если помощь будет отовсюду.
– Не мы выбрали. Мы обратились сразу в несколько. Но везде ведь очереди. Просителей на самом деле очень много… Некоторые просто отказали, потому что сумма большая и лечение за границей. А этот фонд крупный. И они нас даже взяли без очереди из-за срочности… Так что не надо, пожалуйста…
Она растерянно смотрит на меня. Потом кивает, мол, понятно, но выглядит при этом сильно расстроенной. Я хочу сказать ей что-нибудь хорошее, но кроме банального «спасибо» слов не нахожу.
– Ну ладно, идем, – берет она меня под руку. – Скоро звонок.
В фойе меня поджидает Герман, и мы вместе идем в класс. Не знаю уж, из-за Олеси Владимировны или ещё почему, но никто из наших вчерашний мой позор не вспоминает. Вообще на мое появление не реагируют. Ну разве только Михайловская смотрит недобро – и то, когда я оглядываюсь, сразу отводит взгляд.
После школы мы до самого вечера гуляем с Германом, а когда возвращаюсь домой – с удивлением обнаруживаю в дверях классную.
– Леночка, ну хоть ты уговори Олесю Владимировну. Предлагаю хоть чаю выпить – ни в какую. Заодно поговорили бы.
– Я спешу, поздно уже. Да и меня там ждут, – говорит она, пряча от меня взгляд. – Но спасибо, как-нибудь в другой раз.
Я действительно видела у наших ворот чужую машину. За рулем сидел молодой мужчина, который явно кого-то поджидал.
– Обязательно приходите, – говорю я искренне. – Мы всегда вам будем очень рады.
И тут я замечаю у бабушки в руке пухлый конверт.
– Это… – указываю я рукой. – Что это?
– Да вот, Олеся Владимировна принесла деньги, – отвечает бабушка сконфуженно. – Я отказывалась, но…
Я ошарашенно смотрю на классную, не находя слов.
– Я никому ничего не говорила, – будто оправдывается Олеся Владимировна. – Только своему жениху, но он… за него не беспокойся. Никакой сбор я не устраивала. Это наши с ним личные сбережения. Здесь, конечно, мало, всего двести тысяч, но… хоть что-то. Уже чуть быстрее соберете.
– Мы не можем… не можем их взять, – качаю я головой.
– Можете. Лена, пойми. Эти деньги, они тебе сейчас нужнее. Мы ведь просто хотели летом свадьбу устроить, но сейчас думаем: а зачем? Чем пить-гулять два дня толпой лучше на что-то действительно важное…
– Я не могу, – упрямо качаю головой. – Нет-нет. Бабушка, скажи!
Но бабушка молчит. Смотрит виновато и молчит.
– Лена, не упрямься. Это всё ложный стыд. Ты ведь не выпрашивала, не требовала, я сама так хочу. И мой Игорь полностью меня поддерживает в этом. И потом, мы же не последнюю рубашку с себя сняли. У нас еще осталось. И мы все равно поженимся в августе. Просто чуть скромнее. В кругу родных и близких. Понимаешь, я бы все равно не смогла гулять, веселиться на эти деньги… А вот если у тебя всё получится, это будет для меня лучший подарок.
– Леночка, – подает голос бабушка, – мы потом потихоньку будем отдавать, но сейчас… нам нужна любая возможность…
– Но… – пытаюсь спорить я и беспомощно замолкаю. Хочу им обеим возразить, но в горле ком. В груди щемит и глаза жжет, будто вот-вот заплачу. Смотрю на Олесю Владимировну, а она вдруг подается ко мне и в следующую секунду меня обнимает.
50. Герман
Почти весь апрель Лена пропускала школу. Ну ладно, не весь. Недели две. Чем она болела – упорно не говорит. Сначала я допытывался, выспрашивал. Потом решил – наверное, у нее что-то такое, о чем ей говорить просто неловко. Ну, может, по-женски, например, или еще что-нибудь подобное. Иначе зачем бы ей увиливать от ответа?