На прошлое Рождество мне поставили диагноз – рак. Это было шоком. Но я не теряла надежду, прошла необходимое лечение, и постепенно мне стало лучше. Но в начале июля головные боли возобновились с новой силой, и стало ясно, что уже ничто не поможет. Я скрывала от тебя горькую правду как могла, упаковками пила обезболивающие лекарства, никогда не показывала плохого настроения. Я не боялась конца, ибо давно уже с ним смерилась. Но мысль, что тебе придется стать его свидетельницей, не давала мне покоя и я решила уехать. Долго решалась сказать тебе правду, но так и не смогла, знала, что причиню тебе еще большую боль. Поэтому все выглядело так, как будто мою учебу перенесли на более близкий срок. Не буду писать, куда я отправилась, ибо, когда ты получишь мое письмо, меня уже там не будет.
Моя Изабелла, прошу, не закрывайся от мира, не дай грусти и отчаянию очернить твое сердце. Вспомни все то хорошее, что мы пережили с тобой и пусть этот свет ведет тебя по жизни. Это начало нового пути и новых встреч, не бойся впустить в свою душу лучик надежды. Я всегда буду рядом с тобой, наблюдать с самой яркой звезды на ночном небе. Моя любимая девочка, прости меня и будь счастлива!
Твоя Мария!»
Последние строки я разбирала уже с трудом, слезы застилали глаза, капая на пожелтевший лист. Дата указывала, что письмо было написано через пару дней после ее отъезда. Как я могла ничего не замечать? Ведь ей было так больно, но все равно она всегда улыбалась, всегда с хорошим настроением. А сестры? Неужели они все знали и ничего не сказали? Видимо не могли нарушить последнюю волю Марии.
Мои всхлипы быстро перерастали в истерику. Все накопленное за годы бурей выходило из меня. Еще одна потеря. Так же больно.
Из-за своих рыданий я не услышала звук приближающихся шагов. Только почувствовала, как меня притягивают сильные руки в теплые объятия. Широко распахнув глаза, я увидела мистера Коллинза. Присев за моей спиной он крепко стиснул меня, прижал к себе. Я попыталась вырваться, но он лишь сильнее меня обнял. После минутной борьбы я сдалась и, уткнувшись ему в грудь, громко рыдала, пока не уснула у него на руках.
Почувствовавши тепло на щеке, я тихонько приоткрыла один глаз. Обстановка казалась знакомой но все еще не могла понять где я. Попыталась приподняться, голова отозвалась резкой болью. Пришлось снова упасть в подушки. Постепенно я привыкла к яркому свету, который просачивался из-за задернутых штор. Боль отступала и сознание медленно, толчками возвращалось ко мне.
Больничное крыло не выделялось особым декором, несколько маленьких комнат с кроватью и туалетным столиком, а так же смотровой кабинет. Вот и сейчас я находилась в одной из таких комнат. Не знаю, какой сегодня день и время суток, такое ощущение, что прошла целая вечность с момента получения письма. Письмо! Где оно? Я предприняла еще одну попытку встать, уже лучше и почти удалось. Присев на подушках я осмотрела помещение. Серые стены, серые шторы и белый туалетный столик. То, что надо для поднятия боевого духа больного. На столике лежал коричневый конверт, письмо было внутри. И что-то еще. Много листов, вручную прошитых по левому краю. Блокнот? Дотянуться так и не смогла, тело не хотело слушаться. Пришлось снова упасть в подушки и забыться глубоким сном.
Прошло несколько недель. Как я узнала, после истории на пляже мистер Коллинз принес меня в приют, где я упорно не хотела просыпаться. После осмотра меня доктором был вынесен вердикт – истощение, психологическое и физическое. Мой организм и так был не в лучшей форме после отъезда Марии, а моя истерика окончательно его подкосила. Был прописан постельный режим и диета, которая вскоре должна была вернуть меня в строй. На удивление всех сестер и самой Матери-Настоятельницы, я выполняла все рекомендации врача, не упрямилась и вообще была образцом хорошего поведения. Она часто заходила ко мне, мы подолгу беседовали. О Марии, о судьбе, о будущем. Даже девочки, которые узнали правду о Марии, часто приходили навещать меня, мы смеялись, обсуждали бытовые дела. Они рассказывали, что погода все чаще позволяет проводить время на пляже, теперь прогулки разрешены почти каждый день. Но врач все еще запрещает мне вставать, говорит поберечь силы.