На одном из таких возрожденных «капустников» мы с Топорковым сыграли на немецком языке сцену из «Мертвых душ». Немецкий язык мы знали по-школьному, и весь разговор Чичикова с Плюшкиным (на котором был немецкий колпак с помпоном), из одних и тех же куцых фраз, но уверенно произносимых с привычными для этой сцены интонациями, выглядел примерно так:
— Was wollen Sie, mein Herr?
— Ich will kaufen die Bauern.
— O! das ist ein (по-русски) wor!
Сцена кончилась тем» что я вызвал «Прошку», как и положено по Гоголю, и появился неожиданно с самоваром Алексей Александрович Прокофьев — известный буфетчик Художественного театра, которого все знали и очень ценили, ибо в трудные годы он доставал актерам пропитание.
Эта сцена очень понравилась Владимиру Ивановичу.
Однажды, это было уже после постановки «Прекрасной Елены» в Музыкальном театре, раздался звонок. Меня дома не было, и к телефону подошла жена.
— Что вы думаете делать на Новый год? — спросил Владимир Иванович.
Жена даже не поверила в подлинность голоса, но сумела вовремя подавить коварное чувство недоверия.
— Если у вас не будет более заманчивых приглашений, может быть, вы посетите наш дом?
Жена ответила:
— Мы отбросим все приглашения, чтобы принять ваше.
Этим приглашением я был очень взволнован. Получив через несколько дней от него в конверте записочку: «Мы просим Вас быть на встрече Нового года, к такому-то часу. Ваши места за палевым столом», я взволновался еще больше.
...Это был тридцать девятый Новый год XX века.
Из Крыма самолетом один мой приятель прислал три розы: черную, красную и чайную. Я поднес их Екатерине Николаевне.
Владимир Иванович подношение оценил и сказал что-то о тонкости вкуса.
Мне интересно было посмотреть, как такой человек, как Немирович-Данченко, принимает у себя гостей. Он оказался очень общительным хозяином и кавалером.
Как он умел сделать все вокруг себя красивым. Не из барства, а из любви к жизни.
Есть люди, которые остро чувствуют, что человек живет только раз. Мне казалось, что Владимир Иванович никогда не терял остроты этого ощущения и потому старался прожить свою жизнь среди красоты и сделать красивым каждый свой шаг и слово.
Я позволю себе передать интимную беседу, в которой его внимание к интересам других выражено очень, я бы сказал, уважительно, без торопливости, суетливости и спешки, не между прочим.
Моя жена попросила показать ей его кабинет. Он сейчас же, но без суеты и угодливости, предложил ей руку и целиком переключился на разговор со своей собеседницей. Внимательно выслушивая вопросы, он отвечал так, словно эти ответы были очень интересны и важны и ему самому. Словно этот разговор помогал ему еще раз, по-новому воспринять вещи, находившиеся в его кабинете, и всю их историю.
В кабинете стоял книжный шкаф, не остекленный, а с глухими дверцами. А на дверцах были фарфоровые медальоны писателей, произведения которых скрывались внутри. На одной дверце никакого портрета не было. Моя жена спросила его:
— А почему здесь нет портрета?
— Здесь очень плохой писатель.
— Кто же?
— Владимир Иванович Немирович-Данченко.
Он водил ее по кабинету и объяснял все, что ее интересовало.
— Какое приятное лицо,— сказала жена, указывая на портрет красивой дамы.
— Это одна очаровательная негодяйка,— с какой-то внутренней доброжелательностью к изображенной даме сказал Владимир Иванович, вкладывая в это необычное сочетание слов и горечь каких-то воспоминаний. Но все же, видимо, приятных, потому что в слове «негодяйка» не звучал приговор.
В хороший солнечный день я встретил Владимира Ивановича на улице — это было редкостью. Виною, видимо, было веселое солнце. Он шел из театра к Большой Дмитровке. И тоже увидел меня:
— Какая у вас молодая походка,— сказал он на мое приветствие.
— Я не знал.
— На репетицию?
— Нет, должен на минутку зайти в театр, вечером у меня спектакль.
— Проводите меня.
Я не пользовался ни любовью, ни нелюбовью Владимира Ивановича. Я воспринимался им в общих рядах и ничем не заслужил особого внимания, хоть он и относился к моим работам в «Карениной» и «Любови Яровой» хорошо.
— Мне сказал о вас Павел Александрович Марков, что вы музыкальный человек и увлекаетесь музыкой. Это правда?
Я ответил несколько настороженно, не поняв, к чему этот вопрос.
— Музыку я очень люблю.
— А вы не хотели бы сыграть губернатора в «Периколе» в моем театре? — Он имел в виду Музыкальный театр.
У меня екнуло сердце: неужели он хочет отделаться от меня в Художественном театре? Хотя оснований для таких тревог у меня не было. Я сказал, что это трудно совместить с работой в театре.