— Почему трудно? В этом театре работали Лосский и Баратов. Актеру важно ощущать музыкальный ритм. Я думаю сейчас о «Прекрасной Елене». Может быть, вы пришли бы к нам, познакомились с моим театром?
Мы дошли уже до Глинищевского переулка, и я не успел ответить на его вопрос: незаметно разговор сошел на нет.
Да и трудно было сразу что-то ответить на такое неожиданное предложение. Разговор остался повисшим в воздухе где-то между домом 5/7 и углом Большой Дмитровки.
Мы разошлись. Я был озадачен. Как змея, вкралась эта фраза, его предложение: «Может быть, вы пришли бы…» Я сомневался, и во мне теплилась радость оттого, что он меня заметил, оценил и даже как-то на меня рассчитывает. Я знал, что конкретных предложений он сразу никогда не делает, а пускает пробные шары, чтобы разведать интересы собеседника.
Сомнения мучили меня до тех пор, пока однажды в коридоре театра Владимир Иванович не сказал мне, что «Горчаков не сможет уделить времени Музыкальному театру».
— А вас я прошу переговорить и со мной и со Шлуглейтом, Ильей Миронычем. (Это был директор Музыкального театра.)
Первый наш разговор на улице Владимир Иванович на этот раз считал, наверно, конкретным предложением, хотя я и не успел дать своего согласия. Но он умел верно ощущать внутреннее настроение собеседника, и мое «да» можно было не произносить.
Я переговорил с Ильей Миронычем, и мое вхождение в репетиционный поток, который уже возникал, было естественным. Я просто пришел на репетицию, где познакомился с Дм. Камерницким и Л. Беляковой, режиссерами «Елены». Они были коренными немировичевцами, актерами и режиссерами Музыкального театра.
Мы начали репетировать на Тверском бульваре, в особняке с прогнившим полом. Здесь театр арендовал помещение для репетиционной работы.
Меня приняли достаточно ласково, и наша работа потекла без торжественных входов и речей. И в этой деловой и дружной обстановке была своя прелесть.
С Владимиром Ивановичем у меня не было беседы. Я не знал, чего он от меня ждет, пригласив еще одним режиссером. Но не хотел задавать никаких вопросов. Я чувствовал, что сам должен присмотреться к характерам актеров, к их творческим особенностям и многое понять самостоятельно.
Все выяснилось постепенно. Я должен был сделать партитуру развития третьего акта. Это изложение развития действия, его динамики свидетельствовало о домашней подготовительной работе. До сих пор я бережно храню эту партитуру в своем архиве.
Эта режиссерская работа с Владимиром Ивановичем была для меня и очень полезна и очень радостна. И когда в дальнейшем я совместно с Н. Дорохиным ставил оперу «Пиковая дама» в Саратовском оперном театре, я во многом пользовался уроками, преподанными Немировичем-Данченко. А уроки были очень интересными.
Помню, мы сидели в комнате и разбирали макет «Прекрасной Елены» П. В. Вильямса. Рассмотрев внимательно декорации, Владимир Иванович сказал Вильямсу, что надо получше проработать стыки лестниц: в старом храме между плитами пробивается зелень. Это должно быть и видно зрителю и ощущаться актерами. Эта зелень напомнит всем, что храм древний, и родит особое настроение. Владимир Иванович всегда считал декорации помощниками актеров, а не самостоятельным элементом спектакля.
Запомнилась мне и еще одна репетиция Владимира Ивановича, когда ваятель высекает статую Елены. С каким тактом и вкусом Владимир Иванович искал в Надежде Кемарской — Елене необходимый поворот корпуса и возможность так обнажить спину Елены, чтобы не нарушить эстетические рамки, не дать пошлости переступить порог сцены.
Кемарская стояла спиной, и на оголенную спину был наброшен плащ. Владимир Иванович все больше и больше опускал этот плащ — у Кемарской была прекрасная спина,— и актриса хорошо чувствовала, что ищет Владимир Иванович, и старалась придать своей позе, изгибу стана строгую, античную красоту.
В сцене, где Елена и Парис лежат рядом на ложе, тоже важно было не допустить пошлости, насытить атмосферу этой сцены, как ни парадоксально это прозвучит,— целомудренностью. И Владимир Иванович умел добиваться этой чистоты.
Во время этой работы были у меня и осечки и удачи. Расскажу сначала о первых, так как на заключение всегда приятнее оставлять лучшее.
Ставя сцену с Калхасом, я перефразировал мизансцену Немировича-Данченко из «Воскресения»: заседатели проходят перед священником, и каждый клянется на святом Евангелии. Мне показалось забавным сделать такой психологический проход девушек к Калхасу, забавный именно своим несоответствием.