А пока, в ожидании летнего отпуска, мы с Николаем Дорохиным готовим для радио совершенно необычную передачу. Мы назовем ее «За синими шторами» и представляем себе так:
...Вечер, трудовой день окончен. Артисты собираются в уютном салоне, опускают синие шторы — и вот тут начинается самое интересное. Давно знакомые и любимые актеры предстанут перед слушателями с совершенно неожиданной стороны. Один показывает свои отрывки, другой читает свои стихи, кто-то поет под гитару. Под гитару у нас будет петь Фаина Васильевна Шевченко. Ах, как изумительно исполняет она русские и цыганские романсы!
А потом Иван Михайлович Москвин выступит вместе с хором — он так хорошо умеет вести его…
Действительно, должно получиться очень интересно! И мы уже представляли себе, как это скоро появится в эфире. Таких передач на радио еще не было. Мы работаем с увлечением. А за окном живет Москва, звуча песнями и смехом… Какое хорошее настроение!
Часть моих товарищей уже на гастролях в Минске. Туда повезли «Дни Турбиных» и «Тартюфа». А 24-го поеду туда и я — заменить В. Я. Станицына. А потом снова возвращение в Москву. И сколько ждет меня разной и интересной работы!
Сегодня 22 июня 1941 года, воскресенье, день солнечный и безоблачный. Вечером у нас будут гости — отметим день нашей свадьбы.
Утром раздался телефонный звонок:
— Послушай сегодня радио,— сказал мой соратник по «Синим шторам»,— будут передавать песню, она может пригодиться для нашей постановки.
Я обещал, но позабыл спросить, на какой волне. Включил «Телефункен» и услышал всякий эфирный сумбур. Покрутил ручки в поисках мелодий и поймал одну, но она показалась мне неподходящей, и я выключил приемник.
День сегодня такой спокойный, тихий. Только вот во дворе кричит радиотарелка. Ее шум всегда раздражает меня, и я стараюсь не слушать… Настроение безоблачное, я жду гостей и настраиваюсь на хороший вечер.
И вдруг неожиданно в меня вонзились слова: «...бомбили Минск, Киев, Севастополь и другие города Советского Союза…»
Я замер. И внутренне сжался. Хотя еще ничего не понял… Но вдруг страшный смысл этих слов дошел до меня с ужасающей ясностью: война… Война… Война!
...Странно, в театре идет «Синяя птица» — ведь воскресенье… там много детей, и никто ничего не знает. А может быть, кто-то уже пришел за кулисы и принес страшные слова: Война! На нас напала Германия!
Я сидел не пошевелившись, но как сразу все изменилось, словно покрылось траурным покрывалом…
Здесь в Москве еще никто не понял до конца всей трагичности слова «война», а в это время в Минске уже бросали бомбы, горели дома, умирали люди, оставались сироты и вдовы.
Как не хочется из этого безоблачного дня переходить во мрак. Когда надвигается гроза, то так тревожно становится на сердце. Но гроза быстро проходит, и после нее легко дышится. А тут надвинулась война. Она сразу вошла в нашу жизнь страшным, разрушающим началом. Так же как дома и мосты, рушились надежды и планы.
Меня она застала врасплох, в мечтах и делах… А как встретили ее другие? Мои соседи, например? Мои товарищи?
— Что вы делали, когда узнали о том, что началась война? — спросил я несколько дней спустя своего знакомого.
— Ко мне деверь пришел. Я сбегал за «монашком» — гастроном, вы знаете, у нас в доме. Вернулся, расстелил газетку, нарезал колбаски. Вот, думаю, какой чудный денек проведем мы сегодня с деверем. Включили радио, музыку послушать. И вдруг — война!
Да, видимо, всех она застала врасплох, среди его повседневных дел, забот и радостей. А некоторые умирали от разрыва сердца, едва услыхав слово «война»! Действительно, страшное для человека слово!
Как ощутимо изменились сразу люди, они словно придвинулись, потеснились друг к другу. Косые взгляды, неурядицы, размолвки — повседневная мелочь — все это отошло, так же как и простые радости, удовольствия, веселье,— все было оттеснено войной и общими большими заботами. Люди стали внимательнее, отзывчивее, словно незримо протянули друг другу руки.
И наш театр стал каким-то другим.
Театрам, привыкшим к ярким огням рампы, смеху зрителей, праздничному настроению, кажется, так трудно перестроиться в воинов, в солдат. Но чуткие к человеческим настроениям, к боли человеческого сердца театры — и наш тоже — сразу посуровели и как бы возмужали.
Двадцать четвертого мне надо было быть в Минске. Но Минск бомбят. Что делать? Может быть, действительно, поехать, как того рьяно требует директор театра.
Связь с Минском прервалась, и мы не знаем, как там наши товарищи. Они там с Москвиным. Он человек твердый и надежный. Но ведь там рушатся дома, там огонь и смерть.