«Тебя, родную, дорогую,
Мне никогда не позабыть,
И никогда уже другую
Так нежно мне не полюбить…»
Вера в близкое свидание с женами в гостеприимном Саратове или даже в самой Москве никогда нас не покидала. И за этой-то верой и тянулись к нам люди.
В нашем землячестве, где каждого встречали с радостью, всегда было оживленно. Импровизации разыгрывались тут же! Шутки и смех были неотъемлемой частью нашей жизни. Шутка вела нас сквозь уныние и тяжелое настроение. Мы жили по принципу: пока живу — надеюсь!
А война шла. Она приближалась к нам, к Волге! Уже появлялись разведчики над Саратовом, уже звучали настоящие и ложные воздушные тревоги. Стоя у новых убежищ, мы наблюдали знакомые картины налетов. Вражеские самолеты кружились над трубами саратовских заводов.
Театр получил приказ отправиться по Каме в Пермь, а потом в Свердловск.
Но прежде чем покинуть гостеприимный Саратов, я хочу еще раз задержать свое внимание на И. М. Москвине.
С помощью друзей я через станцию Илецкая Защита должен был отправиться в Актюбинск. Здесь жила в эвакуации моя жена. Я хотел привезти ее в Саратов, чтобы дальше, если придется, кочевать вместе.
Ночью накануне отъезда я услышал стук, похожий на легкое царапанье. Вскочил и открыл дверь. За ней стоял Иван Михайлович в пижаме.
— Выйди сюда на минутку,— прошептал он.
Накинув что-то, я вышел в коридор.
Москвин протянул мне какую-то бумагу.
— Вот тебе письмо. Я пишу это на бланке депутата Верховного Совета секретарю обкома партии города Актюбинска (я был удивлен и растроган — ни о чем подобном я Ивана Михайловича не просил). Я обращаюсь к нему с просьбой,— продолжал Москвин,— принять тебя в городе и приютить. Если там будет трудно, то помочь тебе и с провиантом. Там с этим, наверно, тоже трудно. И теперь второе: деньги у тебя есть?
— Есть,— все больше удивляясь, ответил я,— конечно, есть.
— А то возьми у меня. Сколько тебе надо — я дам. В дороге деньги всегда пригодятся.
Я был потрясен не столько даже самим предложением, сколько звучавшей в голосе сердечностью. Ведь он был руководителем театра, и я не был с ним в дружеских отношениях. В его характере было много деловой суровости. И вдруг такие нежные и добрые советы. Это ноты, разбуженные войной.
Долго вспоминали его объявление, вывешенное в коридоре у ванной комнаты:
«Если не жалко, верните мне сломанную целлулоидную мыльницу с небольшим количеством мыла, которую я оставил в умывальной комнате вчера в 12-м часу утра. По-моему, надо вернуть.
Уважающий своих товарищей И. Москвин. (26/V-42 г. Саратов)».
Но и тогда и сегодня это объявление не казалось мне «мольбой жадного сердца». Он стоял во главе коллектива, члены которого и на работе и дома — всегда вместе. Чтобы все шло ладно и складно, требуется большая дисциплина и внимание к мелочам. Эта записочка и тогда воспринималась нами как воспитательный жест.
Итак, нас погрузили на пароход. Эта переброска была для нас значительно легче. Свердловск был предупрежден о нашем приезде, там уже хлопотали «квартирмейстеры» — мы ехали на готовое!
В Свердловске мы увидели необыкновенное: незатемненные окна и горящие фонари. Мы радовались этому открытому, неспрятанному свету, как дети.
Здесь мы были устроены прочно и надежно, словно обосновались надолго.
В Свердловске мы играли в здании оперного театра — на лучшей сцене города. Свердловск — город огромный. В нем больше, чем в Саратове, институтов, научных учреждений, промышленных предприятий. И больше госпиталей… Так что резервы зрителей были неисчерпаемы.
Жизнь наша в Свердловске покатилась, как обычная театральная жизнь: спектакли — концерты, концерты — спектакли. Мы играли здесь весь наш репертуар. И здесь же начали репетировать «Фронт» А. Корнейчука.
Но прежде чем начать рассказ о «Фронте», я хочу поведать печальную историю. Здесь в Свердловске потеряли мы нашего товарища — Веру Сергеевну Соколову, яркую и интереснейшую артистку.
Среди женщин нашего театра она была старшо́й, к ней обращались за сочувствием и советами, которые она давала только ей свойственными словами, может быть, и обычными, только произносила она их как-то по-особому, по-своему. У нее была своя, если можно так сказать, личная лексика и свой, неповторимый юмор.
И актрисой она была очень острой, контрастной, неожиданной.