Мы избегали фраз-анекдотов. Смех зрительного зала должен был быть уважительным.
А часовщик где-то в глубине просто захлебывается от удовольствия, что говорит с человеком, который может его понять, с которым можно поговорить, как с умным собеседником,— и этот собеседник — Ленин.
Мне хотелось, чтобы мой часовщик был таким человеком, которым мог бы заинтересоваться Ленин. Чем же заинтересовать?.. Так появилась его поэтическая влюбленность в свою профессию, выраженную знанием самых редких марок и неторопливым блужданием по лабиринтам колесиков, как по лабиринтам мудрости.
Работать над ролью с Леонидом Мироновичем Леонидовым оказалось необыкновенно увлекательно. Боже мой, сколько он знал! И о самых неожиданных вещах. И, что самое главное, знания его не были сухими и педантичными, это были взволнованные, восторженные, эмоциональные знания, точно они у него помещались не только в мозгу, но и в сердце. Именно такие знания, я уверен, и нужны актеру.
И здесь я не могу не поблагодарить Леонида Мироновича за то, что он не только делился со мной во время работы над «Кремлевскими курантами» своими знаниями, но и передал мне восторженное к ним отношение.
Спасибо вам, дорогой Леонид Миронович, что вы «насытили» меня часами, так поэтично рассказывая мне о «моем» ремесле, раскрывая предо мной почти сказочный мир тикающих колесиков. Это благодаря вам — страстному коллекционеру часов — я понял красоту этой профессии, научился прислушиваться к часам, как к живому существу.
Вы умели опоэтизировать даже самый бой часов! Вы вселили в меня влюбленность в механизмы, в маленькие камешки и винтики, в лабиринты колесиков.
Вы хотели, может быть, только обогатить мой образ — спасибо вам! — вы обогатили меня.
Зараженный страстью Леонидова, я углублялся в историю часов, и кремлевских курантов особенно. Ведь мой часовщик знает многое. Я не могу не знать то, что знает он. Наверняка, ему известно, что Спасскую башню построил А. Салай в 1491 году, а первые часы появились на ней в 1585-м. И, уж конечно, мой часовщик знает, что аглицкий часовой мастер Христофор Галлалей в 1625 году построил новые куранты с боем.
И уже вместе с ним мы все знали, что спасский бой, игравший «Коль славен» и «Преображенский марш», замолк в 1917 году — часы были разбиты снарядами.
И уже мне, советскому актеру, нельзя было не возмущаться тем («Кремлевские куранты» ставились в дни войны, в 1942 году), что немецкие часовые мастера, ремонтируя часы, нанесли музыкой «Ах, мой милый Августин!» непоправимый вред.
Не погрузись я в эти знания, может быть, не был бы мой часовщик так поражен предложением Владимира Ильича Ленина заставить куранты вновь заиграть, отсчитывать новое время, вызванивая «Интернационал».
«— Нам нужно научить куранты играть «Интернационал». Научите?
— Попробуем заставить».
Одна фраза, а сколько для этого нужно знать. Как интересна все-таки профессия актера!
В работу вошел Владимир Иванович Немирович-Данченко. Вошел с присущим ему режиссерским тактом. Я не стану описывать репетиции при его участии. Они отражены в целом ряде стенографических записей. Помню только, что в пьесе должна была быть одна сцена в Спасской башне. Но она была построена автором больше в символическом, переносном смысле, чем в рамках реалистической конкретности. Усилия не привели к желаемым результатам. И вскоре мы отказались от этой картины и поступили правильно.
Теперь к обогащению образа, к общению с Лениным надо было идти с меньшим количеством текста.
Я видел, как работала мысль Владимира Ивановича и как он, говоря о гениальности Ленина, о его непомерном труде, искал наиболее выразительного определения и в позе и в свете.
Владимир Иванович сидит за столом и ищет, ищет выразительности финала картины ленинского кабинета. Вот он ищет мизансцены у кремлевской стены.
Николай Федорович Погодин как-то рассказывал о том, что, показывая сцену Ленина у кремлевской стены, Владимир Иванович вышел на сцену, и перед нами возник образ гневного мечтателя.
— Это было неповторимое актерское исполнение. Выше этого я ничего не могу представить,— заключил Погодин.
Много лет играю я роль часовщика. Где бы я ни выступал, в Москве или за рубежом — в Париже, Лондоне, Нью-Йорке,— каждый раз я стремлюсь первозданными сохранить взволнованность, трепет и чувство ответственности.
Первым исполнил роль Ленина в этом спектакле Алексей Николаевич Грибов.
Я его всегда ценил и в тот период, когда он играл Ленина, и в тот, когда в Художественном театре «Кремлевские куранты» молчали.
Мы сталкивались с ним в концертах и позже, когда я играл английского писателя: мне всегда казалось, что в Ленине Грибова была та благородная гневность, которую однажды уловил Немирович-Данченко.