И в последние годы жизни он не уходил от искусства: одно время был заместителем директора театра у В. Э. Мейерхольда, к которому относился очень уважительно, ведал на «Мосфильме» «актерским столом».
Он любил талантливых людей. Поощрял их. Дорожил людьми, полезными театру, но беззлобно расставался с теми, кто, по признанию авторитетов, не представлял особого интереса. Пожалуй, сегодняшним театральным директорам можно было бы у него многому поучиться. И прежде всего обязательному для директоров такту, умению прислушиваться к мнению художников. Ведь небрежное обращение с искусством, «всезнайство», быстрое, панибратское знакомство с серьезными творческими процессами погубили или задержали развитие многих театров…
Итак, сентябрьским вечером 1921 года я отправился в театр. И сейчас Николай Мариусович Радин и Андрей Павлович Петровский представят меня директору, да и сами подробнее познакомятся со мной.
До этого я знал Радина лишь по фотографиям. Попался мне как-то на глаза «Чтец-декламатор», который был в то время настольной книгой каждого молодого человека, любящего театр. Там-то и встретил я его небольшой овальный портретик.
Б.Я. Петкер. 1924
Б.Я. Петкер. 1926
И вот теперь — какое счастье! — я увижу его в жизни. Вахтер провел меня в уборную Радина, что помещалась прямо на сцене театра, в правом ее углу. Я подождал немного. Открылась дверь, и вошел он.
Наконец-то! Радин протянул мне руку и, пристально посмотрев, спросил:
— Вы откуда, юноша?
— С Харькова.
— А… с Харькова. Это очень мило.
На меня смотрели острые черные глаза, саркастически сложенные губы чуть улыбались. Потом он прочел письмо.
И, несмотря на то, что мне, застенчивому провинциальному юноше, было необычно беседовать с таким знаменитым артистом, на сердце было спокойно, легко и просто. Он расспрашивал, а я, не смущаясь, рассказывал Радину о жизни на Украине, о харьковском театре, о Н. Н. Синельникове. Я отвечал на все его вопросы, и как-то не верилось, что передо мной — овеянный театральными легендами Николай Мариусович Радин. Он был очень приветлив и очень, очень прост. Эта неожиданная и такая невероятная его простота затмила для меня всех остальных виденных мною ранее знаменитых актеров. От меня не ускользнули его легкие остроты по поводу моего харьковского «прононса». Он его заметил и сказал:
— Вы понимаете, конечно, что вам придется, если мы вас примем, работать прежде всего над словом. У вас очень много «вульгаризмов» в произношении.
Этот странный термин тогда я услышал впервые.
Нашу беседу прервал звонок. Начинался следующий акт спектакля «Канцлер и слесарь» Луначарского.
— Хотите посмотреть?
— Очень. А можно?
Радин взял меня за плечи и сам проводил в ложу.
Николай Мариусович играл в спектакле небольшую роль Кеппена. Шла как раз его картина. Я был потрясен магической силой артиста и почувствовал, что передо мной огромный талант. Только тогда осознал я до конца глубокий смысл ходивших между актерами слов: «это радинский шик», «радинская интонация». Даже когда он молчал, внимание зрительного зала было сосредоточено только на нем. На вопрос одного из действующих лиц: «А почему не пришла ваша жена?» Кеппен — Радин ответил: «Она робка».— Зал взорвался от хохота.
Какую же взрывчатую силу вложил в эту реплику актер! И дело было даже не в том, что жена Кеппена была дамой не очень скромной по поведению,— актером в эти простые слова был заложен такой многослойный подтекст, что, кажется, они все сказали о его жене.
В этой остроте мысли, я думаю, и была сила радинского слова. И тогда сама собой отпадала надобность в обычных, тривиальных актерских подчеркнутых интонациях.
И мне казалось — впрочем, и сейчас я так думаю,— что только он один умел окрашивать мысль такой едва уловимой, тонкой, по-радински иронической краской.
Вот там, в бельэтаже теперь мхатовского филиала, где сейчас курительная комната, помещался студийный зал. Здесь проводились занятия студии при театре бывш. Корша.
Тех, кто стоит сзади, за стульями, уже настигла удача — они играют в спектаклях маленькие роли и учатся — это Ася Додонова, Люся Кузьмичева, Боря Ливанов, Володя Березин, Боря Шмитько, Аня Тулубьева.
А вот тот, кто стоит перед ними,— это Боря Петкер. Меня и посвященных разделяют кресла, в которых А. П. Петровский, М. М. Шлуглейт, Н. М. Радин.