Я пришел на очередную премьеру — «Милый лжец» Джерома Килти… И если мне кто-нибудь скажет, что это не совсем этично — писать о спектакле, поставленном в вашем театре, сыгранном вашими же товарищами, я смело отведу этот упрек, потому что хочу безудержно говорить об этом. Какая умная, труднейшая по форме и глубокая помысли пьеса решена в моем замечательном МХАТе. Она полностью не определяет главную магистраль, но решена она режиссером И. Раевским и выполнена блестяще А. Степановой и А. Кторовым так, как это предназначено Станиславским. В этой пьесе так звучит правдивая нота жизни человеческой, с извечной проблемой молодости и старости, треволнений, ломок, изменяющих течение лет, и так тонка структура драматургическая, что, пожалуй, только мхатовское умение проникать в глубокие недра человеческих мыслей и чувств открывает нам сверхзадачу пьесы: жизнь и увядание искусства. Эпистолярное изложение мыслей не ново в литературе, но необычно в драматургии. И какое гармоничное звучание достигнуто в этом достойном и прекрасном спектакле, оно выражено и в скупой выразительности артистов, и в мастерстве их, и в точном воплощении идеи.
И все это доставляет вам эстетическую радость в течении двух с половиной часов в вашей жизни в театре, Степанова и Кторов. Вглядываясь только в их глаза, вы можете проследить, какие тонкие нити сплетают кружева их взаимоотношений. Ангелина Степанова воплотилась в существо Патрик Кемпбел, а Анатолий Кторов впитал в сердце свое и разум и сердце Джорджа Бернарда Шоу. Ах, какая мастерская игра! Отчетливая мысль, динамическая скульптура тела, воплощенная на сцене строгая режиссерская форма и глубокий интерес к судьбе людей искусства, который так доминирует в этой пьесе.
Я написал это не в качестве театрального рецензента, я написал об этом в моем альбоме, потому что все сомнення рассеялись, великая уверенность в будущности моего театра укрепилась во мне, как, впрочем, и в каждом, кто любит наше искусство. Я говорю об этом совсем не потому, что хочу возвеличить спектакль. Может быть, каждый найдет немало просчетов, и это будет справедливо или оспоримо,— это вопрос другой. Для меня «Милый лжец» — явление принципиальное потому, что спектакль убедительно показывает, какие громадные художественные силы таятся в возможностях драгоценного моего театра.
К. Н. Еланская
В первые же дни, как я вошел в труппу Художественного театра, я ежевечерне ходил на спектакли, смотрел, потрясенный органичностью жизни на сцене.
В «Страхе» меня поразил Л. М. Леонидов в роли профессора Бородина. Среди стеллажей книг, доверху, до потолка забивавших комнату, бродил растерянный, мучительно размышлявший о жизни старик профессор. Я верил, что мудрость этих книг поглощена, впитана им. Казалось, из него исходило сияние человеческого знания. И сомневаться, что он найдет для себя выход в новую жизнь,— было невозможно — ведь он такой мудрец.
Здесь же, в «Страхе», меня удивил тонкостью, непринужденностью национального колорита Борис Ливанов в образе казаха Кимбаева. Он был умилительно застенчив. А его наивное смущение, когда он, сильно захлопнув книгу, выбивал из нее пыль и растерянно отступал от этого неожиданного облака, до сих пор вызывает улыбку.
Евгению Николаевну Морес я увидел сначала в образе Митиль, а потом в «Страхе», в образе современной девочки. И я долго думал, как это ей удается в сказочном образе передать сегодняшнюю остроту, призыв к счастью, а в современном — светиться сказочной правдивостью и чистотой.
Да, фантастическая музыка — это те же ноты, но в необычном сочетании. Это я знаю теперь, уже в зрелые годы, а тогда я искал, хотел допытаться до тайны художественников, чтобы проникнуть в их особое искусство чистоты и правды.
В эти дни мне открывались и другие артисты Художественного театра. Первое место моего внимания сразу же заняли Еланская и Тарасова, прекрасные каждая по-своему, в своих женских и актерских качествах.
Первое, незабываемое впечатление — это Катерина Маслова Еланской. Вот как сейчас помню стоящую Катюшу Маслову в арестантском халате, закрывающем длинными рукавами ее руки. Оставались видны только неспокойные пальцы. Ее фигура была неподвижна, а сердце Катюши бешено колотилось. Глаза вопрошали и жалобно искали помощи у присяжных заседателей, в чистосердечие которых она глубоко верила.
Ее слова на суде отложились в памяти исповедью. И звучали в этой исповеди прекрасное женское достоинство и поруганная честь, которую она отстаивала. Попранная честь, которая обвиняла.