«Милому веселому моему другу, Борису Яковлевичу, с которым вместе много было пережито и у «Корша», и в МХАТе. Автор В. Топорков». (Надпись на книге «Станиславский на репетиции».)
«Старому другу Борису Петкер. Автор В. Топорков». (Надпись на книге «О технике актера».)
Говоря откровенно, эти надписи на книгах и портрете для постороннего глаза, ей-богу, ничем не примечательны. В них нет ни поэтических метафор, ни глубокомысленных философских изречений, но для меня их теплота и дружественность бесценны. С портрета, на котором сделана первая надпись, на меня смотрит веселыми и умными глазами «мой молодой друг» (установившаяся форма наших обращений).
Вторая надпись — на замечательной его книге «Станиславский на репетиции». Почему же «веселому моему другу», ведь его книга — это серьезный исследовательский труд, а не мемуары. А третья, короткая, «Старому другу». Э…э…э… Как быстро бежит время. Кажется, мы познакомились совсем недавно, и вот уже старые друзья. Но старые только по годам, не по душе. Именно на это, наверно, намекает наклеенная на синюю обложку цветная фотография хорошенькой девушки, задумчиво сидящей на скамейке. Девушка в купальном костюмчике, подчеркивающем прелесть молодости. «Женственность» — написано на цветной репродукции.
Я убежден, что доктор искусствоведения Василий Осипович Топорков не обидится за публикацию этой его остроумной шутки. Надеюсь, он не воскликнет: «Почему вы так легкомысленно и несолидно начинаете рассказ обо мне?» Он не скажет ничего такого академически строгого. И если даже кто-нибудь натолкнет его на такие мысли, Василий Осипович при всем своем уважении к чужому мнению ответит примерно так: «Мы хорошо знаем друг друга. И каждое слово для нас полно только нам понятных намеков».
Действительно, мы знакомы давно. Первое пожатие рук произошло в двадцатом году, в Харькове. В маленький театр «Модерн» к своему петербургскому сослуживцу И. А. Хворостову пришел В. О. Топоркои. У меня представление об артистах, да особенно столичных, было определенное, я внешность Василия Осиповича говорили о другом.
— Он какой-то маленький, невзрачный,— сказал я после его ухода.
— Ну да, невзрачный,— ответил Хворостов,— зато артист взрачный.
А через некоторое время я получил письмо от В. М. Петипа, он писал, что на коршевской сцене видел артиста Топоркова и пришел в восторг от его простоты и сценической искренности. Письмо было пересыпано самыми лестными эпитетами. А потом… Потом наше близкое знакомство в Коршевском театре.
Я мог бы рассказать и о его детстве, и о творчестве, о его первых сценических шагах. Мы часто встречались с ним, и он много рассказывал о себе. Но обо всем об этом можно прочесть в его книге «Станиславский на репетиции».
Я же хочу говорить о том дорогом мне Василии Осиповиче, которого я видел сам.
Я никогда не видел его в праздности. Он всегда мобилизован, всегда в состоянии поисков. Даже в те часы, когда он бывает дома и в халате расхаживает по квартире с попугаем на плече, он находится в состоянии творческого труда. Вы можете говорить с ним на любую тему, и совершенно незаметно невидимый стрелочник переведет ее на рельсы искусства, педагогики, театра. От письменного стола после нескольких часов работы ом перейдет к гитаре и увлеченно начнет разучивать новый романс. На смену гитаре появятся желтоватые маски, подаренные ему на одном из зарубежных симпозиумов французским педагогом театра Мишелем Сен-Дени. Маски мертвенны и ничего не выражают. Василий Осипович будет долго и терпеливо прилаживать к ним себя и вас, заставляя проделывать в маске элементарные маленькие этюды на простые действия. Возникают новые гипотезы о вреде наносной мимики, снимающей действенную выразительность. И так бывает не только сегодня, когда в столе лежат дипломы об ученых степенях и когда множество его учеников уже обучают множество своих учеников. Так было и в дни артистического созревания.
Серьезность и глубина всегда уживались у него с шуткой, а иногда и с озорством — этими прекрасными спутниками.
Память подсказывает, что М. М. Климов и И. М. Москвин традиционно повторяли «день пельменей»: за день до намеченного числа они объединялись у кого-нибудь дома и занимались замешиванием теста, заготовкой фарша.
В торжественный день они надевали поварские колпаки и фартуки, сшитые специально для этого традиционного дня. Делалось это во имя смеха — великого спутника творчества.
Какой-нибудь насупленный «скушняк» поморщится от этих историй. Но такой один на тысячу. Шутку любят все — она, если она не очень злая,— украшает и разнообразит будни. Я убежден, что искусство двинулось бы намного вперед, если бы в репертуарных и литературных отделах сидели жизнерадостные люди, а не догматики. «Смеха опасаются только те, кто боится повиснуть на собственном удельном весе». Так говорил Герцен. В человеческом и артистическом таланте Василия Осиповича привлекает сочетание серьезного отношения к своему делу с чувством юмора, с иронией. Я наблюдал его в разные периоды. Бывали у него и кризисные дни, когда ему отказывало здоровье — туберкулез. И это как раз на подъемном этапе его творчества, большом успехе в «Анне Кристи». И Топорков преодолел недуг, не устраивая вокруг себя больницы. Болезнь оставлена в снежных горах Абастумани, и вместе с восстановленным здоровьем он привозит с собой десяток смешных, тонко подмеченных и артистически изложенных рассказов «для друзей, для стола, для гостей».