— Ну так что вы нам покажете, юноша? — спрашивает Петровский.
— А я не знаю.
— Вы прочтете что-нибудь? (Это сказал Радин.)
— Ага.
— Что же?
— Монолох.
Вспоминая нашу вчерашнюю первую встречу, Николай Мариусович очень серьезно посвящает Шлуглейта:
— Он с Харькова.
Все улыбнулись. «Провал», подумал я и начал читать «О вреде табака». После «Пятисобачьего переулка» был остановлен.
— Что еще? — улыбаясь спросил Андрей Павлович.
— Мелодекламация.
— Нет-нет, не надо,— почти пугаясь, остановил Радин.— Это опасно. Что-нибудь смешное.
— Монолох Бориса Годунова,— сказал я и, не дожидаясь ответа, взволнованно начал читать: «Шестой уж год я царствую спокойно…» «Да, жалок тот, в ком совесть не чиста»,— заключил я для эффекта речитативом.
Все смеялись.
«Провалился», опять подумал я, а Петровский сказал:
— Дай мне слово, что никогда не будешь этого читать.
— Честное слово,— сказал я очень искренне.
Меня приняли в студию. Я послал маме телеграмму.
И началась моя московская жизнь — театральная, студенческая. Она значительна для меня и не идет ни в какое сравнение с тем многим, что меня окружало.
Н. М. Радин
Мне посчастливилось играть с величайшими артистами. Романтизм великого В. Н. Давыдова, мощь Л. М. Леонидова, разнообразность таланта С. Л. Кузнецова, комизм М. М. Тарханова, отточенность Н. П. Хмелева, завораживающее очарование В. И. Качалова, глубина и темперамент И. М. Москвина, мягкость М. М. Климова, острота Б. Г. Добронравова — все это по-своему каждый раз удивляло и вдохновляло меня. Я играл с артистами, которые по характеру творчества были близки или похожи по приему на этих корифеев. Но такого таланта, как Радин, я не видел. В чем же сила его творческого обаяния?
Обычно говорят, что у писателя есть свой почерк, в полотнах художника чувствуется его рука. Когда заходит речь об артисте, то говорят об индивидуальности за неимением другого, более точного слова.
А Радин! Он неповторим, как небо и солнце. И как печально, что никакие человеческие слова не в состоянии передать его своеобразие, которое может понять и почувствовать только тот, кто сам видел и сльян актера.
Родителями Радина были крестьянка М. И. Казанкова и артист Мариус Мариусович Петипа, сын знаменитого балетмейстера. Может быть, оттого он был таким особенным. Описать его почти невозможно. Может быть, сравнение поможет уловить его стиль. Он представлялся мне тонкой, очень тонкой рапирой, с острым, разящим концом. В жизни и на сцене он был острый, насмешливый, но неожиданно сердечный. И очень красивый. Смуглые, гладко выбритые щеки его были подернуты легкой синевой, а волосы цвета седого бобра так гармонировали с черными, слегка приподнятыми бровями. Мизинцы его выразительных рук были согнуты. Он всегда теребил цепочку часов на едва заметном брюшке. Губы его почти постоянно были сложены в ироническую улыбку. Но презрения в ней не было. Были сарказм и ирония. Такого же качества был и его ум.
Николай Мариусович чутко воспринимал своего партнера и был к нему очень внимательным. Но стоило Радину подметить в нем недостатки, как он меткими, разящими словами точно «определял» актера и его образ.
В наш век, когда большинство актеров сильны в теории, возможно, кто-то и поставит Радина в список легковесных французских актеров. Мне бывает очень досадно, когда я встречаю в театральной литературе такие умозаключения: раз актер блестяще играл в легких комедиях Джерома, Мольнара, Кайяве и Флёра — значит, он актер поверхностного «жанра». Я всей душой восстаю против этого. Радин — блестящий комедийный актер, но в его исполнении комедийных образов, в его сарказме, его поучительности, его иногда злой иронии была настоящая глубина мысли. Даже недостаточно содержательным комедиям он умел придать значительность, их развлекательность он умел сделать полезной.
Игра Радина — практическое изложение последующих театральных теорий и методов, в том числе и метода физических действий.
Стихией Радина была высокая комедия. Мне довелось видеть его в разных вещах его репертуара, и, мне кажется, я могу сделать такой вывод. Здесь был и Шиллер («Дон Карлос»), и Шекспир («Укрощение строптивой»), и Газенклевер («Деловой человек»), и Скриб («Стакан воды»), и «Ревизор» Гоголя, и «Последняя жертва» Островского, и «Идеальный муж» Уайльда, и многое, многое другое. Во всех этих ролях он умел быть выдающимся, уникальным.
Помню, на гастролях в Харькове мы играли «Золотую осень» — пьесу Кайяве и Флёра весьма примитивного содержания. Радин играл отца, Е. М. Шатрова девушку, я — сына.