А Михаил Александрович хриплым, я бы даже сказал, тусклым голосом — вот где я понял, что и эти тембры могут быть симфоничны,— начал:
— Ворона и Лисица…
Общество было мужское, поэтому здесь не к чему было придерживаться особо изысканных норм поведения. Басня была пересказана по-новому, другими словами, и при этом возникали некоторые фривольные ассоциации. С каждым словом он запутывался все больше, и глаза его выражали страх, растерянность, уже почти отчаяние: куда деваться и как выбраться из этого положения ему и вороне.
Его язык выпутывался из слов, как рыба из сетей, но, несмотря на громадные усилия, увязал еще больше в коварных сочетаниях букв. С ним происходило что-то подобное Хлопову из гоголевского «Ревизора»: желание выбраться еще больше запутывало, и «язык как в грязь завязнул» от ужаса.
Я был потрясен: никогда не слышал я такую «Ворону и Лисицу». Артист словно до конца вычерпывал свое сердце. Потом, когда я увидел его в ролях, эта мысль снова пришла мне в голову. Его Фрезер из «Потопа» был темпераментен до бесконечности, его Калеб Племер в «Сверчке на печи» — лирически мечтателен и уютен до беспредельности. И так в каждой роли.
Сейчас басня Крылова была только канвой, а по ней вышивались вольными стежками импровизированные, неожиданные узоры. Это была гениальная шалость.
Я чувствовал, что это была именно импровизация. В другой раз, в такой же дружеской компании все было бы совершенно по-другому. Потом я убедился, что и в больших, крупных ролях всегда были импровизации.
При всем моем восхищении плеядой великих артистов я не могу отрицать, что у них были повторения однажды найденного. И в этом нет ничего зазорного. Но у Чехова вы всегда все видели единожды, а завтра — другое.
Это делалось не из озорства или небрежности. Он не мог иначе. Образ в нем каждый раз словно рождался заново и по-другому. И самое потрясающее, что главная мысль, идея образа всегда звучала кристально ясно и определенно.
От себя ли он шел?
Казалось, что мажордом Мальволио — не для Чехова. Но он находил у себя те краски, какие должны были соответствовать этому образу во что бы то ни стало. Он находил их даже в своем несоответствии — физическом и духовном.
Одно из великих качеств Чехова — это его умение молча слушать партнера и моментально претворять в ответах точные и неожиданные интонации. Он как бы насыщался выслушанным, и это рождало единственно возможные в данном положении модуляции голоса.
И так было не только с Мальволио. Муромский по внешней выразительности не подходил еще больше. На сцене появлялась развалина, рамоли, и это противоречие с пьесой почти возмущало. Но проходили минуты, и он убеждал вас, что Муромский только таким и может быть, и ваше недоверие и неприятие угасали.
Его Хлестакова я видел несколько раз в разных сочетаниях. В Художественном театре с Москвиным, Тархановым, Грибуниным. Я видел его с Кузнецовым и Радиным в случайных спектаклях, сколоченных для Экспериментального театра. И убеждался каждый раз, как важен был для Чехова его конкретный партнер.
Это был всегда другой Хлестаков. И тогда я понял, что для него важны живые люди, которые вступают с ним в общение. Для него важно не то, как он играет Хлестакова, а то, как этот Хлестаков воспринимает людей, с которыми общается.
Иногда Чехов доходил до крайностей в своих действенных красках и переступал порой границы дозволенного. Но, видимо, надо иметь право делать шокирующие вещи и умение не шокировать ими. И Чехов это мог и умел.
В «Эрике», в «Потопе», в «Сверчке на печи» он был совершенно бесподобным. Как могли в этом щупленьком человеке чередоваться и совмещаться не только разные характеры, но и разные организмы и всегда находить предельное выражение и изложение своих страстей.
Неповторимо — это банальное слово. Его употребляют, когда не находят слов, чтобы выразить индивидуальность. Но Чехов был неповторим в прямом смысле этого слова: он никогда не повторял ни самого себя, ни, уж конечно, никого другого. И позвольте мне написать это слово протяжно, через тире: не-по-вто-рим. Это самое поразительное его качество.
Я не знал его близко, но и сейчас, вглядываясь в глаза на фотографии из американского фильма «Тройка», где он играет нищего, видишь почти хрустального, почти светящегося изнутри артиста.
Пожелания вместо заключения
Мир театра — это мой мир. Это не только кулисы, сцена, костюмы, пьесы, роли… Прежде всего это люди, в дружбе и спорах, с которыми он и создавался.
Меня давно уже томило желание написать о тех, кого мне посчастливилось повстречать в жизни, и о том, чем одарили они меня на трудном пути по тонким мосткам искусства.