Я становился врагом того, кто меня учил, отдавая мне свои силы, время и знания. Наконец, не выдержав, я спросил прямо:
— Буду ли я репетировать?
— Вот укреплюсь, тогда и ты в репетициях понадобишься, — сказал мне Андрей Павлович.
Мне показалось, что мне нанесен удар в самое сердце. Уйду, затирают,— решил я и побежал в Камерный театр.
А. Я. Таиров принял меня очень любезно и, узнав о моем желании уйти из театра, спросил о причинах.
Я начал излагать все, что произошло. Александр Яковлевич слушал внимательно и молча, а затем сказал:
— Вот мой совет. Пойдите к Андрею Павловичу, принесите ему извинение, расскажите, что хотели стать перебежчиком, но Таиров к этому отнесся неодобрительно.
Я ушел посрамленный. К Андрею Павловичу мне не пришлось идти. Он сам меня подозвал:
— Ну, куда бегал, куда стучался…
Как великолепно знал психологию актера этот человек. С грустью и стыдом вспоминаю эту историю.
Умер Андрей Павлович в 1933 году. Это год моего вступления в Московский Художественный театр. В последние годы его жизни мы встречались редко. Андрей Павлович руководил Большим театром (титанический труд), работал в ГИТИСе (труд тоже нелегкий). За время своей деятельности с 1896 по 1933 год он совершил немало педагогических открытий. Они помогли множеству артистов стать большими мастерами.
Андрей Павлович был практиком, и, приходя к каким-то выводам, он и в силу своих лет и в силу укоренившихся традиций не сближал искусство с наукой и не стремился придать своим выводам обобщающее значение. Поэтому после него не осталось теоретических трудов. Но его практика обогащала всех, кто с ним работал.
Его наблюдения над природой поведения актера, развитием логической мысли, проявлением характерных человеческих черт приводили его к определенным выводам, которые подхватывались как некое устное творчество и передавались от одного к другому как своеобразный театральный фольклор.
Представления о ритме жизни человека претворялись Андреем Павловичем на практике в ежедневном труде с актерами и были его как бы рабочим инструментом. Он был музыкальным человеком и великолепно ощущал внутренние ритмы и драматургических произведений и жизни отдельных персонажей и умел виденное, нажитое и проверенное воплотить в жизнь спектакля.
Поэтому, я думаю, его приход в Большой театр не был случаен. Здесь его музыкальность, его чувство ритма в сочетании с острым ощущением сценической правды оказывали на оперные спектакли благотворное воздействие, освобождали их от излишней оперной ходульности.
Режиссерская экспозиция спектакля излагалась чрезвычайно четко. «Здесь должен стоять букет чайных роз»,— решал он, ибо видел уже и цвет декораций и цвет платья актера или актрисы, и общую гамму спектакля.
Подсказанные им актеру и художнику мизансцены всегда были предельно точны. Каждую роль он видел как бы в перспективе развития и помогал актеру скорректировать себя со всем стилем спектакля. Он подсказывал не диктаторски — содружество в поисках всегда его радовало.
Конкретными, короткими определениями он умел заразить и художника. Особенно плодотворно он работал с коршевским художником Евгением Соколовым, который виртуозно совмещал писаные декорации с объемными и представлял в мое время старую плеяду подлинных театральных декораторов, умевших воплотить образ спектакля без вычурности, без громоздкой тяжести и добиться точности впечатления. В его высказываниях, устных и печатных, много раздумий, настоящего знания сцены и зрителя.
Первая встреча с В. О. Топорковым
«Кин» репетировался для сцены филиала в бывш. кинотеатре «Арс». Задача — делать сборы. Постановочные откровения? Никаких.— Гастрольные мизансцены. Режиссерские откровения? — «Я актер-гастролер! Стало быть, я — в середине, остальные по бокам». Так безжалостно говорю я, актер сегодняшнего театра. Но тогда это не было так зазорно.
Филиал театра бывш. Корша возник с откровенной целью — поддержать материальное благосостояние. Здесь ставились пьесы с гастрольными ролями. Но и здесь была, конечно, возможность молодым, не оперившимся людям проявить свои таланты. Такие возможности есть всегда и всюду — нужно только иметь что проявлять.
«Кин» — не то произведение, в котором заложены взрывчатые идеи. Если есть главный герой, все остальное приложится. Я был еще очень юн, и, наверное, это явилось основанием дать мне в пьесе А. Дюма-отца «Кин» роль Пистоля. Обычно в театрах эту роль играют травести, то есть актрисы на роли мальчиков.
Как подойти мне к этой роли? Я с детских лет мечтал и пытался стать характерным актером. Я обязательно должен был прятаться за сочиненную мною оболочку образа и действовать изнутри этой чужой оболочки.