Н. Л. Коновалов был для меня загадочным человеком. Это был артист огромной музыкальности. Он пел наизусть почти все оперные партитуры. Арии он сопровождал изображением звучания оркестра о такими точными интонациями, что к нему не могло придраться даже самое придирчивое музыкальное ухо.
Когда я после первого коршевокого сезона уезжал на практику в Харьков, я попросил у Коновалова дать мне свой автограф. Он, не задумываясь, что называет одним махом, написал на карточке:
«Не для того, чтоб убивать бобров
Советую тебе поехать в Харьков,
Там будешь ты цветы срывать,
На сцене весело играть,
Меня прошу не забывать,
На остальное — наплевать.
Н. Коновалов».
Не скрою, что последнюю строку я заменил, так как убедился, что даже влюбленный в творчество Коновалова редактор не допустил бы текста, который на бумаге звучит менее убедительно, чем в живом слове.
Наши современники знают Коновалова по картинам «Музыкальная история», «Антон Иванович сердится», «Весна». Он в этих картинах оставил добрую память о себе.
Мы начали с ним сниматься одновременно. Он — в «Музыкальной истории», я — в «Голосе Тараса».
Вместе с Николаем Леонидовичем в свободный от съемок день мы отправились на дачу к С. Я. Лемешеву, которую ему предоставила студия «Ленфильм» на время работы в Ленинграде.
Мы сидели на веранде гостеприимного Сергея Яковлевича, и не было такой темы, которая в беспредельной фантазии Николая Леонидовича не приобретала бы какого-то особого оборота.
Всех нас — и хозяина и гостей — главным образом интересовала одна тема: мы были новичками в кино. Многое нам было непривычно, неудобно, многое мешало и на первых порах казалось непреодолимым затруднением. Но на примере других мы видели, что эти технические приспособления все актеры в конце концов преодолевают.
И все же вторжение техники в священный процесс творчества всем нам, сугубо театральным актерам, казался иногда дерзким, если не сказать — кощунственным. И мы без конца обсуждали эти проблемы, пытаясь найти и объяснение, и оправдание, и примирение.
И чаще всего наши вопросы мы обращали к Коновалову, который был старше и опытнее нас и на съемочной площадке производил впечатление человека бывалого.
Но в этой беседе Коновалов, как и мы, грешные, тоже искал свое место в необычном для нас кинематографическом мире. И нам было странно слышать о его колебаниях и сомнениях, ибо казалось, что он зрело и уверенно глядит на свою новую работу.
Но — это был его оптимизм, которым он поддерживал и нас, снимал нашу боязнь и нерешительность, заражал своей одержимостью.
Последний раз я встретился с Николаем Леонидовичем на съемках картины «Весна», происходивших на сцене Театра Советской Армии. Так же как и прежде, он ходил в ожидании съемок за кулисами театра, в котором он теперь работал, и так же весело распевал «Уси ту си, ракакуси, у ли ту ли, ракатули». На мой естественный вопрос о здоровье он успел сказать с усмешкой, показывая на свой живот: «Ракули — рракатули — цам!» Голос помощника режиссера «Съемка!» прервал эту беседу, оказавшуюся последней. Вскоре мы все на сцене этого же театра отдавали последний долг этому жизнерадостному артисту.
Зовет, зовет Харьков!
Может быть, и нескромно рассказывать о чужих желаниях, но сейчас это необходимо.
М. М. Шлуглейт считал, что я останусь у него в театре и на следующий сезон. Но вдруг он получил письмо от Н. Н. Синельникова с просьбой, смысл которой мне глубоко приятен. Он просил отпустить меня опять к нему и обещал Шлуглейту «пообтесать» меня.
Суди сам, мой читатель, что я должен был чувствовать. Такие соглашения между руководителями театров возникают редко. Это непостижимо: антрепренер Шлуглейт уступает молодого артиста, и не во имя собственных интересов, а для выращивания.
Я не могу не поклониться ему с благодарностью! Но… как быть мне самому?
Коршевским стенам я обязан моим первым московским приютом. Тут я обласкан Андреем Павловичем Петровским и Николаем Мариусовичем Радиным, и мне хочется остаться с ними. Но я тоже получаю доброе письмо из Харькова от Александра Рафаиловича Аксарина, возглавляющего харьковский театр. В письмо вложена ласковая записка от Н. Н. Синельникова с призывом, и я начинаю думать о встрече с ним, и чувствую, что передо мной открывается перспектива так называемого «положения» в театре, а значит, и роли, много ролей...
В Харькове — мама, папа, сестры, теплый дом... Тяготы самостоятельной жизни без родительского глаза и забот иногда повергали меня в тоску. А если быть совсем откровенным, то перевесила в колебаниях маленькая записочка, которая гласила: «Милый Боря, приезжайте в ненавистный вам Харьков. Привет. Л.» Иногда и в одной буковке может заключаться убеждающей силы больше, чем в сотне монологов, даже — я понимаю, что кощунствую,— в шекспировских.