Мне импонировало, что многие, увидев меня без ваты, поражались моему умению перевоплощаться. На самом же деле это мое «перевоплощение» немногим отличалось от искусства звукоподражателей (паровозы, скотный двор, птицы, собаки, жеребцы и разные другие животные и машины) и трансформаторов. Но это относится уже к разделу так называемых оригинальных жанров, и их обычно демонстрируют в цирке.
«Самое главное» и «Канцлер и слесарь» поместились у меня, несмотря ни на что, в графе «прибыль». Для артиста понять, как не нужно,— тоже прибыль. Так что не улыбайся скептически, мой читатель, итог справедлив.
В этом харьковском сезоне играли у нас великолепные артисты, знакомство с которыми поучительно. Я был потрясен исполнением Н. Н. Рыбниковым роли царевича Алексея в одноименной пьесе Мережковского. Николай Николаевич был строен, всегда подтянут. Его строгое лицо не мешало появлению мягкой, притягательной улыбки, которая обаяла окружающих. Вместе с тем Николай Николаевич был твердым, волевым человеком. Может быть, потому в роли Алексея он так хорошо передавал состояние человека, которого давит чужая воля.
Меня поразила эта полярность артиста и образа. Но, очевидно, жизненные качества в свете театральной рампы видоизменяются. Я знал многих артистов неглубоких, я бы сказал легковесных, порой даже глупых, которые на сцене были глубокомысленны и значительны. Я видел артистов с заразительным юмором в жизни и тоскливо-скучной унылостью в театре. Красавицы в жизни становятся некрасивыми и нерадостными на сцене. Некрасивые, порой уродливые, преображенные творчеством, покоряют вас своим совершенством. В этом есть, наверно, какая-то закономерность: одухотворенные натуры словно озарены волшебным светом, который выявляет и подчеркивает в них только прекрасное.
А как ничтожен и жалок его Карандышев в «Бесприданнице». Какой-то особой теплотой отличал Рыбников своего героя от всех остальных. Он был в черном пальто с бархатным воротником и чиновничьей фуражке. Голос его неровен и часто срывается. Лицо серое, глаза маленькие, но в них огромное беспокойство. Куда девалась стройность артиста — перед нами была мятая фигура чивновника, фигура, в которой сосредоточилось все самое характерное для этого племени.
Рыбников, игравший роль графа в «Медвежьей свадьбе» А. Луначарского, создавал жуткий образ, в котором так и просвечивает звериный быт Жмудских лесов. Улыбаясь, граф показывал два настоящих звериных клыка, которые сгущали и без того сильное впечатление.
В прошлом коршевском сезоне в спектакле «Канцлер и слесарь» мне очень нравился в роли канцлера П. И. Леонтьев. Это был «железный» человек — политик, для которого даже его сыновья Лео и Роберт являются только лишь воплощением государственного долга. В исполнении Леонтьева это было так естественно, что иным канцлера я и не представлял.
Рыбников же в этой роли был не только государственным канцлером, но и отцом и человеком.
— Я понимаю,— говорил канцлер-Рыбников,— потребность молодости веселиться, но в доме канцлера в этот час не должно быть музыки и огней.— Его голос дрогнул, и он продолжал: — Лео, Роберт, пройдите, проститесь с вашей матерью.
Я помню эти слова, хотя произносились они сорок лет назад. Они звучали одно мгновение, а врезались в память на всю жизнь. Все другое растворилось в потоке времени. Одна фраза осталась. Столько в ней было человеческого понимания потребностей других людей и непререкаемости установленных традиций.
По мере возникновения новых спектаклей я вглядывался в новые приемы подхода к ролям у вновь встречающихся артистов. Николай Николаевич Васильев — артист, творческая техника которого была продуманной, изученной, культивированной. Он не обладал особым темпераментом и поэтому отрицал значение этого качества для артиста, мотивируя это тем, что темперамент ведет к натуралистическому, а стало быть, вне искусства стоящему театру. Формула не очень понятная, но принципиальная.