Говоря откровенно, мне в Киев ехать не очень-то хотелось. В Харькове оставалось мое сердце…
Так как состав нашей труппы был ограничен, то мне пришлось играть ролей больше, и в этих гастролях я был очень занят. Свои жадные потребности, свое актерское обжорство я удовлетворял полностью.
Особенно я был рад, что вместо Безано, которого я играл в андреевском «Тоте», надо скааать, ужасающе — не удавались мне красавцы любовники! — мне была поручена роль барона, да еще императора н «Канцлере и слесаре».
Я хочу рассказать сейчас — пусть это будет исповедью и покаянием перед тобой, мой читатель,— как я совершил беспрецедентный поступок, как принес в жертву собственным интересам, пусть даже любви,— театр.
Да, я был влюблен. В таких вещах всем подряд не открываются. Но ведь я человек — и ничто человеческое не миновало меня. Итак, я должен был расстаться с ней на самой звенящей ноте нашей любви. Конечно, в это время уже существовала почта! Но как же можно прожить целый месяц одними только письмами! Я жаждал свиданий!
И вот как-то, сидя в одном обществе, я невольно пожаловался на свою судьбу. Свет не без добрых людей. Нашелся друг, который обещал все для меня сделать. Это очень просто: я сяду в поезд утром, вечером буду в Харькове. Побуду там день и — обратно в Киев. Никто ничего не узнает.
Каюсь, читатель! Я соблазнился. И воспользовался этим так хорошо рассчитанным предложением озорно, но… неблагополучно для себя.
В Харьков я приехал действительно очень точно, а затем… возвращение в Киев было очень осложнено. В то время с билетами тоже было туго.
В Харькове я прожил два дня — несчастный и счастливый. О том, что делается в Киеве, я боялся и думать. Там меня уже заменили в «Ревизоре». Это разрывало мне сердце. Но самое страшное — неизвестно, когда я уеду.
Я пришел с повинной к Николаю Николаевичу Синельникову. Объяснил ему все, но он не принял моих извинений. Я ушел от него убитый. То, что я уронил себя в его глазах,— усугубляло мое горе.
Вернувшись в конце концов в Киев, я написал письмо Николаю Николаевичу. На этот раз Синельников меня понял и простил.
А директор не понял и не простил. Директора бывают суше. Такова, видимо, их миссия на земле. И где-то против меня у него отложился осадок. В дальнейшем он сыграет свою грустную роль.
Гастроли наши окончились. Я вернулся в Харьков и женился. В июне «товарищество» направилось в Новороссийск. Первый раз я еду как солидный семейный человек. Глава семьи, сознающий всю ответственность своего нового положения. По молодости лет и отсутствию опыта — теоретически, конечно.
Во главе товарищества — Стефанов. В труппе — Полевая, Владиславский, Межинский. У нас в репертуаре сбродные, не отрепетированные еще спектакли. Жарко, нудно, и особенно привлекать публику нечем.
Солидные состоятельные актеры проводят это время на берегу моря. Нам же, молодым людям,— трудновато. Товарищеская марка колеблется, не доходя до высоких норм, и поэтому «жизненный уровень» невысок.
Мы еще молоды, и в такую жару нам хочется мороженого. Его продает добрый грек, который соглашается даже записывать на счет. Но ведь когда-нибудь наступит день расплаты!.. Все равно, мороженого хочется. И все-таки еда…
Мы переписываем роли по ночам — на мороженое, и на хлеб с маслом. Нас увлекает море, и все невзгоды переносятся просто. Но где-то уже начинает гвоздить, чувство ответственности. Ведь я — муж, и помощи ждать неоткуда. Надо оказывать ее самому. И к родителям — не вернешься. Какая им радость, подумаешь, безработный, безденежный сын-актер, который только и успел, что жениться. Нет, такое возвращение было бы позорным для моей гордости, моего мужского самолюбия. Я мог вернуться только во всеоружии.
Но беда не приходит одна. Николай Николаевич не будет работать в Харькове — он уезжает в готовое, налаженное дело. И, памятуя мои отношения с директором, не зовет меня с собой… из-за моего действительно злого поступка. И я остаюсь без приглашения.
Лето почти на исходе. Кто использовал его удачно — едет отдыхать. А вам, Борис Яковлевич Петкер,— никаких перспектив.
Как стыдно идти на биржу. Может быть, потому что это первый раз… потом привыкнешь. Первые горькие жизненные шаги.
Но все-таки молодость — это пора неунывания. Пусть сейчас неважно — должно все наладиться, все должно пойти хорошо. Как? Еще неизвестно. Но должно. Не может же плохое продолжаться без конца.
В Новороссийске я получил с Эммануилом Каминкой пополам бенефис. Все-таки кое-что. Ночью мы прибивали с ним в городе плакаты. Я помню, не разобравшись в темноте, пытался приколотить его на чьи-то ставни, за что был награжден несколькими «ободряющими» словами.