Занятия по мастерству занимали все наше время. Было бы неправильным отвергать сегодняшние методы преподавания, но практическим занятиям, благодаря которым вырабатываются профессиональные навыки, с моей точки зрения, должно уделяться наибольшее время, ибо практика и тренаж — один из главных путей к овладению театральным искусством.
Проходили недолгие студийные месяцы. Мы учили гекзаметры, стихи, басни, ставили отрывки. Я, надсаживая голос, читал монолог Брута. Искал и находил способ правильного дыхания. А мне это было необходимо, так как с пяти до двадцати лет я страдал бронхиальной астмой.
Вы новый артист?
В студийных боях я креп, мужал и к летнему сезону 1919 года был рекомендован Михаил Михайловичем Тархановым в труппу Товарищества артистов Синельниковского театра статистом и исполнителем маленьких ролей. Именно с этого момента я считаю себя вступившим на путь актера-профессионала — путь, который изобиловал и огорчениями и радостями.
Не стану выдерживать точную последовательность событий моего первого сезона, тем более что меня чаще тянет говорить о других. А когда говоришь о других, то удобнее направить на людей свой взгляд, спрятавшись под черное покрывало старомодного фотографа, или, говоря языком современности, пользоваться скрытой камерой.
Итак, я вошел первый раз за кулисы театра. Неповторимый первый раз! Даже хрипловатый басок Матвея Прохоровича, кулисного сторожа харьковского театра, человека с моржовыми усами и добрым взглядом, даже, повторяю, его хрипловатый басок казался мне звуком эоловой арфы. Он первый произнес: «Вы новый артист? Разденьтесь здесь».
Чугунные узорные ступени лестницы, ведущей на сцену и в артистические уборные, навсегда врезались в мою память. Я разделся и сразу же попал в среду добрых людей. Это были артисты, уже «опытные» молодые артисты. На их счету было по два, а то и по три сезона. Я познакомился с Митей Орловым, Сеней Межинским, Шурочкой Сальниковой, Моней Каминкой. Много разного, большого и малого, радостного и грустного пережили мы вместе.
Первая роль для каждого актера — боевое крещение и памятная зарубка на сердце. На маленьком листике были напечатаны слова: сверху «Дурак. Фульд», ниже — «Роль слуги доктора». А слева от руки надпись: «Б. Пектеру» (я не обиделся!). А дальше — текст: «Какая-то дама под черной вуалью спрашивает, может ли ее принять господин доктор?»
Я шел домой. Дома, кроме младшей сестренки, никого не было. Это был первый слушатель моей настоящей роли. Я выпалил всю уже по дороге выученную тираду и ждал похвалы.
— Ну? — спросил я.
— Это все? — спросила она.
— Все.
— У-у-у,— презрительно сказала сестра,— подумаешь!
Я обиделся.
Вся моя многочисленная семья была атакована мною в течение этого и последующих дней. Я просил, чтобы все купили билеты на спектакль. Это был бенефис B. М. Петипа. Я играл слугу доктора. А доктора играл C. Л. Кузнецов. Подумать только — я партнер самого Кузнецова!
Все в доме, включая соседей, знали, что «какая-то дама под черной вуалью спрашивает, может ли ее принять господин доктор?». И, несмотря на то, что эта дама была под черной вуалью, ее просьба стала достоянием не только соседей, но даже и нашего домовладельца, доктора Каца («сифилис, кожные, венерические»). Он спросил меня:
— Боря, говорят, что ты уже артист и говоришь про какого-то доктора?
Я готовился к роли ответственно. Вечером перед спектаклем Ананий Федотович Федотов, мой первый гример, подрисовал мне баки. Грим этот потребовала моя бурная фантазия. Ведь я играл лакея. Загримирован я был к первому акту, хотя играл в третьем. Меня это не отягощало. Надо сказать, что «мой партнер» Степан Кузнецов, игравший доктора рассеянным человеком, добавлял к тексту роли все одно и то же слово: «Что?» В устах талантливейшего артиста это «что» звучало великолепно. Репетировал он в полтона, не открывал своих секретов, и когда я на спектакле впервые вышел, чтобы доложить о приходе «дамы под вуалью», «рассеянный доктор» подошел ко мне и неожиданно произнес:
— Что?
Я смутился и ответил:
— Ничего.
— А там не спрашивает ли меня кто-нибудь? Что? — спросил он.
— Нет,— ответил я, сбитый с толку этим неожиданным «что?».— Но какая-то дама под черной вуалью спрашивает, может ли принять ее господин доктор?
Я ушел.
Большого успеха дебютант не имел.
Бремя, разрыхленное бурей
Год 1919-й на Украине был годом политических бурь. Харьков оказался в их гуще. Власти сменялись одна за другой: на смену немцам, наводнившим город сигаретами, зажигалками и кофе по спекулятивным ценам, пришли петлюровцы, потом гайдамаки с «оселедьцами» (чубы на выбритом черепе), потом на несколько месяцев укрепились деникинцы, и, наконец, окончательно победила и утвердилась Советская власть. Все это время возникали самообороны, бои на улицах. Нам, юношам интеллигентского круга, трудно было разбираться во всех этих событиях. Многие молодые люди моих лет были настроены революционно, но эта революционность была романтически абстрактной, ни к каким политическим партиям мы не примыкали. Устраивались концерты, я выступал в них. В гимназической среде мне доверяли, и на общеученическом митинге я был избран в исполнительный комитет Совета учащихся делегатов. Меня назначили членом редакционной коллегии печатной газеты «Вольная мысль», где я выступал под псевдонимом Олег Южанин.