Взгляд падает на зазывную рекламу московских ресторанов. Хорошо бы поесть после спектакля. Но где? И, еще не успев себя спросить и не решив, ужинать ли вообще, получаешь ответ: во вновь оборудованном ресторане «Европа» или в ресторане «Прага». Лучше в «Прагу» — там сегодня большая концертная программа. Нет-нет, обязательно ужинать, потому что я молод, потому что мне двадцать шестой год, потому что все бурлит, потому что в свободный день мы пойдем в театр, а потом (если есть деньги) в ресторан. В «Прагу» — это хорошо. Там бывают актеры МХАТ. Они здесь шутят и шалят.
— А что, Станиславский здесь? — спрашивает кто-то, остря,— всем известен аскетизм К. С. Станиславского.
И молниеносный ответ официанта:
— Нет, сегодня еще не приходили.
— А Немирович-Данченко?
— Вчера изволили быть. («Изволили быть». Архаика.)
Пора дискуссий продолжается. На страницах журналов идут сражения. В Малом театре ставят пьесы, которые «украшали» сцену еще в XIX веке. А. Таиров, А. Грановский и В. Мейерхольд полемизируют с «художественниками». А. В. Луначарский в диспутах разит митрополита Введенского. Пишут: «Работает Мейерхольд, потому что его реализм — реализм сегодняшний, а реализм павильончиков, реализм четвертой стены, реализм шепчущего «как в жизни» актера… — реализм мертвый, похоронный, кладбищенский. Могила».
В Политехническом Вл. Маяковский мерно прохаживается по эстраде и отвечает на записки. Каждый ответ, иногда грубоватый,— блеск остроумия или озорства.
— Вы слышали, вчера Маяковский полемизировал с Петром Коганом? Когана поддержал литератор X.
X. маленького роста. Маяковский в его адрес сказал:
— Да, тут выступал еще этот… прыщик. Он пищал глупости.
Нам интересно побывать здесь, увидеть живого Маяковского. Потом перекинуться в «Кафе поэтов» — услышать новые стихи. Кофе пить не на что, вот мы и ютимся у стен и на подоконниках.
Я встречался в это время с первыми комсомольскими поэтами — с Джеком Алтаузеном, с Борей Ивантером. Любовался Иосифом Уткиным — красивым, с кокетливо спадающей прядью волос. Шумит его поэтический дар. Из уст в уста переходит конфуз, в который он попал в кружке на Пименовском. В маленьком зале устраивались импровизационные выступления. Слушали стоя. Эстрада в три метра.
— Среди нас находится поэт Иосиф Уткин,— объявил дежурный член клуба.
Это своеобразное приглашение неожиданно и для зрителей и для выступающего. Голоса:
— Просим, просим.
Пауза. Сквозь стоящую публику Уткин проходит на эстраду. Услужливая рука подает стул. Водворяется тишина. Взявшись за спинку, поэт картинно забросил свисающую прядь.
— Право, я не знаю, что вам прочесть.
Голос из публики просительно:
— Прочтите что-нибудь Пушкина.
Хохот. Выступление не состоялось.
Может быть, в этом и есть саркастическая нотка, но она подчеркивает атмосферу этих лет, в которой перемежались шутка и серьез.
В один из коршевских сезонов мы играли пьесу Мусина-Пушкина «Проходная комната». Пьеса дрянная, почти бульварная, с обнаженным натурализмом, как раз для нэпмановского зрителя. Не стоит пересказывать ее сюжет. В пьесе была сцена тайного ночного свидания в распавшейся семье, где Швабе (Межинский) и актер-певец Нерин (я) соблазняли в буквальном смысле слова сына хозяина квартиры (Кторова). Скандальность этой сцены, ее отвратительная скользкая сущность привлекали зрителей. За билетами стояли очереди.
Однажды после этой сцены, во время которой зал обычно замирал в напряженном внимании, едва закрылся занавес, как из ложи раздался оглушительный свист и в нас полетели куски смятой бумаги, огрызки яблок и все, что было под рукой. В ложе у барьера стоял Маяковский и, не скрываясь от публики, а, наоборот, подчеркнуто выразительно бросал в нас этот мусор, посылая вдогонку уничтожающие реплики. Как расценить актеру этот необычный прием? Публика, присутствующая в зале, протестовала и возмущалась поведением поэта. Были посрамлены и мы. И вот сейчас, когда я пишу эти строки, когда время отсчитало почти сорок лет, я, вспоминая этот огорчивший нас вечер, восхищаюсь цельностью натуры В. В. Маяковского. Его свист и огрызки — это протест человека и гражданина, презиравшего пошлость, презиравшего искусство, которое служит этой пошлости. Я не был близко знаком с Владимиром Владимировичем, но мы часто встречались в нашем Пименовском кружке, и вскоре после этого случая он подошел ко мне и сказал: