Надо сказать, что Д. Л. Тальников, ведший тогда литературную часть театра, был человеком и критиком серьезным, уважительно относился к театру, твердо выправлял его репертуарную линию. Он одобрил эту пьесу, в которой вступали в идеологический и творческий конфликт старый и молодой врачи.
C. Б. Межинский играл старого, а новый для нас актер М. П. Болдуман, который, по существу, дебютировал в этой роли,— молодого врача. Новый для Москвы режиссер Е. А. Брилль мобилизовал весь свой опыт, знание и вкус — и поставил хороший спектакль.
И все же тучи над Коршевским театром собирались все гуще и гуще. Надвигалась гроза. После «Егора Кузнецова» последовали разбор и, как это часто бывает,— критика. «Автор и театр здесь примерно на одном уровне». Этой фразой хотели оскорбить и автора и театр. Все это подрывало моральные силы многострадального бывшего Корша.
Но вот снова возникает надежда. В. Г. Сахновский и Е. С. Телешева предложили ставить «Бесприданницу». Пьесы Островского всегда звучали в Коршевском театре своеобразно и свежо. Мхатовские режиссеры нашли для выражения идеи пьесы новые, еще не жившие в нашем театре решения. Для меня этот спектакль был праздником.
В. Г. Сахновский предложил мне на выбор играть Карандышева или Робинзона. Конечно, соблазн сыграть Карандышева велик, но я знаю, что эта роль не для меня. И я выбираю Робинзона. Таким образом, в составе спектакля оказались: Огудалова — Н. Д. Борская, Лариса — В. Н. Попова, Кнуров — С. Б. Межинский, Паратов — Н. Н. Соснин, Вася Вожеватов — М. П. Болдуман, Карандышев — А. П. Кторов, Илья — В. П. Агапов, тетка Карандышева — М. М. Блюменталь-Тамарина, трактирщик — В. П. Сердюк.
Какой парад блистательных артистов! В этом прекрасном обществе, честное слово, лестно было бы принимать участие даже самому известному из известных.
В Робинзоне мне хотелось восстановить утерянное человеческое достоинство, придать ему черты, которые смыли бы с этого образа (подобного образу Аркашки и Шмаги) качества, приобретенные в жалком и зависимом существовании,— беспринципность, ничтожность, лакейство.
Из множества виденных мною «Бесприданниц» и до и после коршевского спектакля я лучшего себе не представляю.
Вот афиша «Цианистого калия»,
бережно сложенная и лежащая в ящике секретера. И ты, памятная, дождалась своего часа. Обычная театральная афиша. Но то, что встает из-за нее,— очень сложно. Грозная 218-я статья германского кодекса запрещала аборты. Для Фридриха Вольфа это только отправная точка, чтобы показать трагедию немецкого народа. Д. Тальников в своей статье о спектакле цитировал отзыв Яна Матейки о постановке пьесы Вольфа в немецком театре: «Режиссерская работа проста и ничем не замечательна, сценическая конструкция не сложна, даже подчеркнуто примитивна, и не потому, что театр (как ошибочно считают некоторые наши критики) является передвижным театром, но потому, что труппа сознательно протестует против господствующего в немецком театре формализма, и этот протест — один из приемов для того, чтобы сосредоточить внимание слушателя на единственном значимом — на социальном содержании».
Я позволил себе сослаться на эту выдержку только потому, что этот же принцип исповедовал Н. М. Радин, ставивший спектакль. Я вместе с В. Владиславскии и Каминкой помогали ему в режиссуре. Художником был Игнатий Нивинский, который сделал скромные декорации, созвучные социальному смыслу пьесы. Клементий Корчмаров написал музыку, призывом к борьбе звучала баллада о немецком рабочем Э. Багрицкого. Все это еще лишний раз подтверждает, что Коршевский театр стремился идти в ногу со временем, хотел служить ему. Приближалось его 50-летие.
Большой удачей театра в эти последние годы был «Строитель Сольнес» Г. Ибсена в постановке Марджанова.
К. А. Марджанов
В калейдоскопе встреч, знакомств, дружеских отношений за долгие годы театральной жизни есть множество резко запомнившихся, отложившихся в сердце. Так запомнилось 17 апреля 1933 года, когда мы узнали, что ночью в автомобиле, возвращаясь домой от А. В. Луначарского из гостеприимного Денежного переулка, умер Константин Александрович Марджанов. Я живо представил себе до крайности возбужденного Константина Александровича. Да… да… вечером в уютном доме Луначарских были споры о театре, о его взлетах, неудачах, о форме в искусстве, которая занимала умы людей искусства, о путях… Да-да, я убежден, споры были горячие, азартные, ибо спокойные «парламентарные» диспуты не вяжутся с буйным, огненным темпераментом Котэ Марджанишвили…
До 1931 года я только слышал о нем. Театральные рассказы почти всегда обрастают или невинным пушком, или злой плесенью. О Константине Александровиче всегда говорили как о крупном, никогда не успокаивающемся художнике. В 1910 году Вл. И. Немирович-Данченко писал: «Марджанов, вообще великолепно, с непрерывной энергией работающий...» или в другом случае: «Он великолепно толкует психологию, не хуже меня». Можно понять, что сравнительно краткое пребывание (с 1910 по 1913) Константина Александровича в Художественном театре обогатило этого взыскательного художника чрезмерно. Театральное имя Марджанова увековечивается победами: «Свободный театр», где по-новому поставлена оффенбаховская ”Прекрасная Елена», далее — киевский театр ошеломил зрителей постановкой «Овечьего источника» Лопа де Вега с великолепной В. Л. Юреневой в роли Лауренсии и открытым Марджановым юным театральным художником Исааком Рабиновичем. «Овечий источник» — спектакль, в котором Марджанов переосмыслил классическую пьесу и создал подлинное произведение революционного пафоса — спектакль, который в развитии советского театра занимает одно из первых мест. Неуспокоенный Марджанов в Грузии. Он дерется с «дуруджистами» и их идеологами, выигрывает грозные битвы на многочисленных формалистических фронтах у своих театральных противников. Наконец, вновь в Москве появляется К. А. Марджанов, утомленный, но и окрепший в боях. Он будет ставить театре бывш. Корша «Строителя Сольнеса» Ибсена. Пресса, и не только театральная, с большим вниманием, я бы даже сказал, с бурным ажиотажем, отнеслась к приезду в Москву этого славного режиссера.