Как и многие мои сверстники, я находился в плену стихосложения модного в то время Игоря Северянина. Да и утлая фантазия моя ничего другого не подсказала.
В этот же 1919 год вышло постановление об отмене твердого знака, буквы «ять» и латыни. Я выступал с докладами на эту тему, краснобайствовал, громил не только твердый знак и «ять», но заодно и педагогов, которые внушали нам уважение ко всем этим «возлѣ, нынѣ, подлѣ, послѣ, вчужѣ, вьявѣ, вкратцѣ, вскорѣ», в словесных боях разил «гнѣзда, сѣдла, звѣзды, цвѣл, приобрѣл, надѣван и запечатлѣн», в разгоравшихся сражениях с наукой уничтожил латынь, но доброго Арташеса Михайловича, нашего преподавателя латыни, амнистировал.
Городской театр пустовал. Затем появился петроградский артист и режиссер В. С. Глаголин и поставил там «Пана» и «Ганнеле». На эстраде общественной библиотеки выступал священник-философ Григорий Петров с лекциями, его сменял знаток русской литературы Владимир Поссе. Но самый большой успех имел Александр Вертинский, который в костюме Пьеро пел «Маленького креольчика», «Кокаинеточку» и «Ваши пальцы пахнут ладаном».
Надо быть справедливым и сказать, что декадентский жанр Вертинского покорял в те времена многих слушателей. Когда я слушал Вертинского, уже вернувшегося во время второй мировой войны на родину, то это был великолепный эстрадный артист. А во времена моей юности Вертинский был прежде всего модой. В харьковских модных магазинах Альшванга витрины были украшены белыми мужскими рубашками с черной выпушкой «а ля Вертинский».
Из Одессы приезжала на гастроли исполнительница жанровых песенок Иза Кремер. Ее сменял Платон Цесевич. Кое-кто уже потянулся на Запад, через Черное море, в Константинополь.
Атмосфера сгущалась. Красная Армия вынуждена была на время оставить Харьков. Появились белые. Это было разгульно и страшно. В Харькове осели генерал Май-Маевский и Шкуро. Загудели ночные кабаки. В них мсье Али, известный жанровый певец, выступал со своими непритязательными песенками. В это время в Харькове мелькнул Н. Ф. Валиев, который на подбитых крыльях своей «Летучей мыши» пробирался в Баку.
Разбой свирепствовал в театрах, в садах, на улицах, в домах. Занятия в учебных заведениях прекратились. По городу ходили безусые офицеришки в фуражках с малиновыми околышами дроздовского полка. Они звенели шпорами, танцевали на «балах-гала», целовали ручки сомнительным дамам, убивали и устраивали самосуды.
К этому времени мои родители «изъяли» меня из театральной среды. В нашей семье произошло несчастье: на одного родственника какой-то провокатор на улице указал как на большевика — устроили самосуд, и он погиб. Родители неохотно выпускали меня из дому, боясь расправ.
И вдруг во всем этом сумбуре — дуэль. Да-да, дуэль! Настоящая дуэль с секундантами, с одновременными выстрелами и… смертельным исходом.
О дуэли я узнал случайно. Однажды проходными дворами подкрадывался я к синельниковскому дому на Садово-Куликовской улице, чтобы хоть как-то ощутить дыхание театра. Вдруг из дома вышел и направился в сторону театра Александр Александрович Баров, зять Н. Н. Синельникова, великолепный характерный актер, воспитанник Художественного театра. Я пошел за ним. Александр Александрович обернулся и, узнав меня, сказал:
— Юноша, я вас знаю. Прошу вас, бегите в театр, найдите там Григория Васильевича Ратова и скажите, что Баров просил передать: «Всё произошло и кончилось печально». Он знает. А я должен вернуться домой.
Как фельдъегерь, я помчался в театр, нашел Ратова и передал ему эти слова, не пытаясь вникнуть в их смысл. Выполнив поручение, я вернулся домой и рассказал об этом родным. Одобрения не получил. Вечером Харьков заполнился слухами. Для провинциального города это лучший вид связи, неточный, преувеличенный, но быстрый. Оказывается, сам того не подозревая, я принес в театр известие о трагической дуэли. Дуэль произошла между братом жены Глаголина и сыном Синельникова, тоже Николаем Николаевичем. С приходом белой армии в Харьков сын Синельникова, администратор в театре отца, начал носить военную форму. Однажды во время какого-то приема Синельников-сын произнес несколько оскорбительных слов в адрес жены Глаголина Б. Валерской. Вступился брат Валерской ротмистр Мельницкий (фамилия, возможно, и неточна).., А дальше — перчатка, секунданты, дуэль и смерть Синельникова-младшего.