Всякие события подготовляются. Штиль вовсе не гарантирует от бури. Часто он ее предвещает. После нескольких удачных спектаклей в театре у всех было приподнятое настроение. Но однажды — поневоле станешь суеверным — директор театра А. В. Покровский призвал труппу в фойе и объявил о «точке зрения» Главискусства: ликвидации театра бывш. Корша.
Все оцепенели, как в шоке.
В кабинете секретаря ВЦИКа А. С. Енукндзе нас убеждали понять всю необходимость ликвидации Московского драматического театра бывш. Корша. Нас успокаивали: труппа будет распределена по театрам Москвы. Никто не останется без работы. Мы молча, все еще потерянные, слушали эти слова. Глядя на говорившего, я следил за его руками. Пальцы теребили какой-то блестящий предмет. Я слушал медленно произносимые убеждающие слова и неотрывно следил за блестящим предметом. Пальцы задвигались медленнее и наконец остановились: они держали государственную печать.
— Успокойте труппу, — продолжал говоривший,— ни один человек не останется без дела, у всех будет работа.
Он отложил печать в сторону и добавил:
— Марию Михайловну, Попову, Кторова и Петкера приглашают в Художественный театр. Константин Сергеевич одобрил эти кандидатуры,— заключил Авель Софронович и, вставая, дал нам понять об окончании аудиенции.
Я был ошеломлен. Огорчение и радость боролись, побеждали друг друга, исчезали и снова всплывали. Возникающую гордость стремительно сокрушала обида за уходящее, близкое, обжитое. Обида сменялась розовыми мечтами. Мы жили дружно в стенах, высушенный темпераментом коршевских старожилов. Мы не были объединены большой творческой идеей — это огорчало. Но были в пути, наши глаза были устремлены к горизонту — это разрушалось теперь. Мы, приглашенные в МХАТ, сознавали, какую высокую честь нам оказали Но что-то будет? Возникал страх, боязнь копошилась в сумбурных мыслях.
Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина считала, что ее сердцу ближе Малый театр, и изъявила желание быть в нем. Каким тоскливым было расставание с милыми сердцу людьми. Казалось, уходила почва из-под ног. Были и слезы.
Мы, будущие мхатовцы, понимали, что характер работы в Художественном театре будет совершенно иным, чем прежде,— это нас тревожило, как все неизведанное, но уже мобилизовало наши силы, наши души.
«...Театр Корша, ныне Московский драматический театр, бывший Корш был хорошо известен мелкобуржуазным слоям либеральной интеллигенции дореволюционной Москвы.
Спрятавшийся в узком переулке, отгородившийся с одной стороны церковью, с другой многоэтажным домом, театр бывший Корш жил обособленной жизнью. И еще недавно ватные старички и пронафталиненные старушки из числа бывших «душой» и «телом» отдыхали в этом театре. Чисто мещанский уют, пьесы, бесконечно далекие от сегодняшнего дня, прежние знакомые лица — хотя бы на несколько часов переносили живые трупы в милое их сердцу прошлое.
На смену старым хозяевам пришел новый рабочий зритель. «Мадам Сан-Жен», «Дети Ванюшина», «Дни нашей жизни» и им подобные пьесы не трогали и не волновали. Он требовал своего репертуара…»
Театр бывш. Корша, увы, не имеет своей истории. О нем не найдешь специальных театроведческих исследований. Но когда-нибудь историки сделают попытку проанализировать развитие этого театра. Итак, у театра была почти пятидесятилетняя дата существования, и, не имея истории, он сохранил репутацию.
Увы, плохую! Она держится и по сей день. Приведенная выше цитата из «Нового зрителя» — это одна из «скрижалей», которыми, возможно, будет пользоваться историк.
Не знаю, жив ли, нет ли тот автор, имя которого сегодня никому ничего не говорит, но он, написавший эту отповедь, датированную 31 декабря 1930 года, был не одинок. Подобные уколы в сердце театра наносились и раньше и позднее, вплоть до закрытия в 1933 году.
...И вот я иду по «узкому» переулку, приближаюсь к тебе, моему дорогому Коршевскому театру, открывшему для меня ворота в Москву. Стены твоего зала вмещали ежедневно служивый народ московский, который подвозился к Богословскому переулку сначала конками, а потом трамваями. С двух сторон подъезжали к входу извозчики, которые, откинув полость уютных саночек, высаживали упитанных достаточных людей,— этим, наверное, интереснее всего было смотреть «Проходную комнату». Но были и другие. Их большинство. Это московские адвокаты и врачи, это инженерская интеллигенция. С одной стороны на углу Петровки, с другой — на Большой Дмитровке группы московских студентов и курсисток, дыханием обогревая озябшие руки, однообразно вопрошали: «Нет ли билетика?» По переулку ходили укутанные в башлыки и надвинув папочки на глаза «барышники». Все это людское скопление посыпалось маленькими звездочками снежка, подсвеченного старинными фонарями.