Обычно у каждого из нас есть свой коронный номер-импровизация, который он охотно исполняет за дружеским столом, когда собираются знакомые и добрые гости. Этими номерами славился, я бы сказал — был даже велик, Михаил Чехов. И, конечно, Соломон Михайлович Михоэлс.
С Соломоном Михайловичем у нас был другой «репертуар». Мы постоянно разыгрывали с ним одну и ту же сценку с часовым мастером, задолго еще до «Кремлевских курантов». Но, видимо, где-то с тех пор и поселился во мне тот, кто впоследствии будет рассказывать «из Эзопа».
Михоэлс любил эту игру, считал ее полезной для актеров и даже рекомендовал своим слушателям-ученикам на одной из бесед заводить подобные игры с товарищами постоянно.
Сколько такой игры происходило между Михоэлсом и Утесовым, и не только на темы бытового фольклора!
Вот почему мы, актеры, так любим общение, компании, людей. И дружеский стол может послужить трамплином, откуда берут «темп» радостные актерские находки.
У каждого, пожалуй, актера есть любимые образы, которых не написал ни один драматург. Есть они и у актеров нашего театра. У Топоркова, у Массальского. Будучи в Америке, мы с Массальским, приходя закусить в кафе, начинали игру «в папу и сына». Папа — Массальский, аристократ голубых кровей, постоянно корит сына — вашего покорного слугу —— за то, что он плебейским поведением убивает свою не менее папы голубокровную мать:
— Ты позоришь наш род! Ты сам гладишь себе брюки. Ты ходишь пешком! Это недопустимо! — восклицал папа трагически. И был недалек от истины. В жизни все было именно так — и брюки и пешком.
Эта игра продолжалась в течение всего времени пребывания в Америке. Ну не забавно ли? Взрослые люди, убеленные сединами и урозовленные лысинами, играют в куклы. Если и забавно, то что же… Зато омолаживав душу и мысль. Будем играть!
Часть вторая
Художественный театр
Мы отлично сознавали, какую высокую честь нам оказали. И в то же время понимали, что работа в Художественном театре совершенно иная, чем где-либо.
Я знал, что приход в Художественный театр раскроет передо мной широкие творческие горизонты. Я это знал, но вместе с тем чувствовал, какая огромная ответственность ляжет на мои плечи.
Ведь в это самое время работа МХАТа знаменовалась важнейшими в развитии театра событиями. Основоположники и руководители театра К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко теоретически разработали принципы искусства актера. Константин Сергеевич заканчивал книгу «Работа актера над собой», а Владимир Иванович выдвинул принцип синтеза трех элементов: «жизненного», «социального» и «театрального», принципы «мужественной простоты», «высокого реализма», проблему «второго плана».
И все это мне предстояло постичь, а значит, и играть придется по-новому и работать над ролью по-иному. Страшно.
Художественный театр был уже всемирно известным, воспитавшим два поколения замечательных актеров: И. М. Москвина, В. И. Качалова, О. Л. Книппер-Чехову, М. М. Тарханова, В. Ф. Грибунина, Л. М. Леонидова, А. К. Тарасову, Н. П. Хмелева, Б. Г. Добронравова, М. И. Прудкина, О. Н. Андровскую, В. Я. Станицына.
На сцене театра шли такие спектакли, как «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова, «Страх» А. Афиногенова, «Унтиловск» Л. Леонова, «Растратчики» В. Катаева, «Воскресение» по Л. Толстому, «Мертвые души» по Гоголю и «Дни Турбиных» М. Булгакова.
Я понимал, что МХАТ — это не только театр, но это и школа, университет, где под руководством выдающихся режиссеров-педагогов К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко совершенствуется, оттачивается и укрепляется сложнейшее художественное мастерство актера.
И я должен буду вступить в это выдающееся содружество единомышленников!
Начались мучительные дни ожидания. Но из театра — никаких известий…
Недавно я сыграл в «Бесприданнице» (в постановке В. Г. Сахновского) Робинзона. Говорили, сыграл удачно. Поэтому на одном из заседаний Главискусства меня пригласили сразу еще в два театра — в Малый и в МХАТ 2-й.
«Амуры и Зефиры все распроданы поодиночке», а я мечтаю только о Художественном театре! А вдруг в МХАТе все сорвется, и что тогда? Не скрою, такие мысли меня не раз посещали.
— Был звонок,— сказала соседка.
— Откуда?— тревожно спросил я.
— Из этого, из театра… женщина.
— Ну хорошо, что женщина. А что она сказала?
— Женщина… голос такой хлипкий…
— Из Художественного??? — пытал я несчастную.
— А мне почем знать?