Да, это понятно, почему даже теперь, войдя в кабинет Константина Сергеевича, вы невольно сосредоточиваете свое внимание на самом главном, на том, что составляет его жизнь: небольшой прислоненный к стене диван, маленький круглый столик, несколько кресел… Все это сразу как-то очень ясно ассоциируется с самим Константином Сергеевичем. Здесь на диване он сидел, думал, систематизировал свои мысли, беседовал с актерами… Лампа с абажуром-колпачком бросает яркий сноп света на стол. И от всего этого маленького, скромного уголка веет мудростью, тишиной, напряженной, сосредоточенной работой.
Освещенный кабинет — это уже совсем другое. Он большой, просторный, в нем много воздуха, но на первый взгляд он кажется слишком парадным и роскошным, что никак но вяжется с предельно скромным обликом Константина Сергеевичи. Расписанный потолок, богатая люстра, большие зеркала между окнами, золоченые чашечки на книжном шкафу и только где-то совсем к стороне, у левой стены — маленький столик, диван, несколько кресел.
Правда, внимательнее осмотрев комнату, в ней можно заметить множество мелочей, так свойственных ее владельцу и таких характерных для него. Под роскошными зеркалами вы вдруг замечаете простые большие сундуки, в которые сложены (это почему-то сразу чувствуется) театральные костюмы Константина Сергеевича — спутники его успехов и исканий… А вот между дорогими чашечками возвышаются два тяжелых медных подсвечника, оставшиеся у Константина Сергеевича со времен спектакля «Уриэлъ Акоста». Или дверь, низкая, мрачная, веющая средневековьем,— дверь, охранявшая когда-то богатства «скупого рыцаря». Несколько картин — это все эскизы декораций — «Мнимый больной», «Хозяйка гостиницы», «Гамлет». А в самом верху, над диваном — шестиламповый соффитик — маленькая, трогательная примета театра. Все это я разглядел позднее, но вот…
И с дивана навстречу нам поднялся Константин Сергеевич. Как всегда, величественный и изящный, сегодня он предстал перед нами особенно парадным и торжественным. Синий костюм, черный галстук бабочкой резко оттеняли великолепную посадку его посеребренной головы.
— Очень рад, очень рад,— приветливо сказал он, прикладывая обе руки к груди.
Мы расположились напротив Константина Сергеевича. Здесь же находились Е. С. Телешева и В. Г. Сахновский, с которыми мы встречались еще на коршевской сцене.
Облокотившись на спинку дивана, сложив на коленях свои большие красивые руки, Константин Сергеевич направил свет лампы прямо в нашу сторону и, улыбаясь, с интересом оглядывал нас.
— Ну-с, гм… гм…
Это столь типичное для Константина Сергеевича «гм-гм» он всегда произносил очень громко и каждый раз с новым подтекстом. В данном случае оно как бы говорило: ну, раскрывайтесь, дайте мне материал, по которому бы я смог судить о вас, узнать вас.
— Как вы себя чувствуете у нас?— обратился он вдруг к Вере Николаевне. Очаровательная актриса, она превратилась внезапно в маленькую институтку.
— Мы прошли через сцену,— взволнованно, робко, сбивчиво начала В. Н. Попова рассказ о нашем первом дне за кулисами МХАТа,— и я ощутила громадную преданность и почтение к этим подмосткам.
От волнения голос у нее стал совсем слабым и очень, очень тихим. Я не знаю, все ли услышал Константин Сергеевич, но он внимательно смотрел на Веру Николаевну и, очевидно, почувствовав в ее трепетных словЭ глубокую искренность, радостно, счастливо заулыбался как-то по-особенному тепло и приветливо.
— Очень хорошо, что вы так относитесь к нашем театру.— Константин Сергеевич перевел взгляд в мою сторону.
Нечего и говорить, что в эту первую встречу с Константином Сергеевичем все мы от волнения чувствовала себя крайне напряженно. Я сидел на трех четвертях стула, не касаясь спинки, вытянув носок (есть такая салонная поза). Я знал, что Константин Сергеевич любит воспитанных людей, и изо всех сил старался прийтись ему по вкусу.
— А вы как себя чувствуете, Петр Анатольевич? — обратился ко мне Константин Сергеевич, уловив, конечно, всю смешную неловкость моей позы (имена и фамилии он очень часто путал).
— Очень хорошо,— ответил я, натянуто улыбаясь, с неудержимым желанием понравиться ему.
— Он всегда себя чувствует хорошо. Борис, он у нас…
Я не знаю, как хотел аттестовать меня Сахновский, но появились Мария Петровна Лилина и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова.
Мы вскочили, галантно расшаркались, поцеловали ручки вошедшим дамам. У Кторова это было органично, у меня же подражательно. Константин Сергеевич следил за нашим поведением, и, ловя на себе его понимающий взгляд, я чувствовал, что пересаливаю в галантности.